***
***
Маша прекрасно разбиралась в травах, это знали все в деревне. Марфа учила её долго, терпеливо, передавая не просто знания, а то древнее, сокровенное, что хранилось в памяти берегинь испокон веков. Не только названия и свойства, Марфа учила её чувствовать каждое растение, слышать его, понимать, когда оно просыпается, когда набирает силу, когда отдаёт её, а когда засыпает до следующего года. Учила, что травы- не просто коренья и листья, а живые существа, у каждого свой нрав, свой срок, своя тайна.
— Ты не бери, пока не спросишь, — наставляла бабка Марфа, сидя на пороге своей землянки, скрюченная, чёрная, с горящими из-под платка глазами. — Поклонись сперва, попроси, объясни, зачем берёшь. Если трава захочет, отдаст себя, силу вложит, а если нет, мимо пройдёшь, не найдёшь, или найдёшь, да пользы не будет.
Маша слушала, запоминала, впитывала каждое слово. И с годами к ней пришло то, что даётся немногим, не просто знание, а чутьё, внутренний голос, который никогда не ошибался. Она могла войти в лес, пройти по опушке, и сразу понять: вот эти травы уже готовы, в них сила кипит, а эти ещё спят, не время, подождать надо. Или, наоборот, пора торопиться, сегодня последний день, завтра уйдёт сок в корень, и будет от травы один пустой стебель.
Часть трав собирали вместе лекаркой Настасьей и ее дочкой Катей. Втроём они выходили на заре, с корзинами и берестяными туесками, и бродили по лесу, по лугам, по болотистым низинам, где росли особенные, редкие растения.
Но случалось и так, что время вроде бы пришло, солнце светит ярко, травы стоят сочные, цветут пышно, хоть сейчас бери, а Маша вдруг останавливается, качает головой:
— Не сейчас, не пойдём.
Настасья, у которой за плечами были десятилетия врачевания, могла бы и возразить, но она знала: Машу слушать надо. Если она сказала, что не время, значит, не время.
— На утренней зорьке трава в силе, — объясняла Маша, когда они в очередной раз откладывали поход до следующего дня. — Как солнце поднимается, так и сила из земли в стебель идёт, в лист, в цветок. К полудню она уже на пике, а после начинает убывать, уходить обратно в корень. Если собрать её днём, то половину свойств утратишь, а то и больше. Будет трава пустая, одна видимость. И людям от неё не польза, а так...
Иногда они выходили в ночь. Луна светит, трава серебрится под ногами, и воздух стоит такой, какой бывает только в эти часы: густой, тягучий, пропитанный испарениями земли и запахами цветов, что раскрываются только к ночи. Тогда собирали те травы, что силу набирают в темноте, при лунном свете: сон-траву, что успокаивает самое буйное сердце, плакун-траву, что от тоски помогает, и другие, про которые знали только они трое.
А бывало, выходили и днём, под самым солнцепёком, когда жар стоит такой, что воздух дрожит над землёй. Тогда собирали зверобой, душицу, чабрец, те травы, что любят солнце, набирают силу в его лучах.
Всё это для людей, для лечения, для помощи, чтобы в долгие зимние вечера был в доме запас целебных снадобий. Маша знала: каждая правильно собранная, вовремя высушенная, с любовью сохранённая трава может спасти жизнь, облегчить боль, помочь родиться новому человеку или проводить старого с миром. И она относилась к этому делу не как к ремеслу, а как к служению: тихому, негромкому, но самому важному в её жизни.
Сушили травы в Машиной комнатке, там было темно, сухо, всегда ровно тепло. Развешивали пучками под потолком, раскладывали на чистых холстинах, перебирали каждый день, проверяя, не отсырели ли, не начали ли гнить. Когда травы высыхали, Маша раскладывала их по деревянным бочонкам, по берестяным коробам, по холщовым мешочкам, на каждом из которых была вышита её рукой метка: название или просто знак, понятный только ей. И вся её комната наполнялась тогда таким духом, что, войдя туда, чувствовал себя не в избе, а в самом сердце летнего леса.
Настасья и Катя слушались Машу беспрекословно. Не потому, что боялись или считали её выше себя, просто видели: то, что говорит эта девушка, всегда сбывается. Если Маша сказала, что трава готова, в отваре будет сила. Если сказала, что рано или поздно, можно хоть весь день ходить, не найдёшь того, что нужно, или найдёшь, да толку не будет. Чувствовала она травы, знала их так, как не знал никто. Бабка Марфа научила, это правда, но не только Марфа. Было в Маше что-то ещё, то, что передавалось не через слова и наставления, а через кровь, через ту древнюю силу, что дремала в ней с рождения, кровь рода Берегинь.
Ведь каждая следующая Берегиня вбирает в себя знания всех предыдущих поколений. Не через учение, не через книги, через память, что живёт в крови, в каждой клетке, в самом дыхании. Бабка Марфа помнила то, что было задолго до неё. Помнила людей, когда они ещё не жили в этих краях, когда только приходили сюда, осваивали земли, учились пахать, сеять, строить дома, помнила первых земледельцев, которые приносили жертвы полям и рекам, помнила первые капища, где славили богов, помнила, как менялся мир, как уходили одни веры и приходили другие. Вся эта память — древняя, глубокая, как корни вековых дубов, — хранилась в ней и передавалась дальше.
И в Маше эта память просыпалась понемногу, иногда во сне, иногда наяву: неожиданными видениями, обрывками чьих-то голосов, лицами людей, которых она никогда не видела, но которые были ей ближе родных. Иногда она знала то, чему её никто не учил, например, какую траву добавить к отвару, чтобы он помог там, где другие средства бессильны. Или чувствовала, где в лесу спрятан родник, о котором не знают даже старики. Или вдруг, глядя на человека, понимала, что с ним случится через год, через два, через десять лет, — и не могла объяснить, откуда это знание приходит.