От автора: Если вы впервые читаете этот рассказ, лучше начать с самого начала истории. Многие события, персонажи и детали берут своё начало в первой части, и без неё некоторые моменты могут быть непонятны. Это вторая серия цикла о странствиях священника Иоанна. Начать читать цикл можно здесь:
Когда они поднялись на знакомый пригорок, Иоанн сразу понял, что не ошибся. Внизу, между старыми дубами, лежало уже знакомое Дубово. Даже тогда, зимой, оно не умело быть тихим. В лютый мороз дети всё равно носились по улице, катались с обледеневшей горки и визжали так, будто никакой Мары на свете не существует. У колодца бранились бабы, мужики таскали дрова, собаки дрались из-за костей прямо посреди дороги. Дубово и тогда жило шумно, упрямо, словно назло зиме, страху и всему на свете. Теперь же над селом стояло настоящее лето. Тяжёлое, густое, пахнущее пылью, сеном и прогретой древесиной. И всё было почти таким же. Почти.
Река, которую тогда они даже не заметили подо льдом и снегом, теперь лежала за домами широкая и темная, блестела в вечернем солнце. У берега качались лодки, на мостках мальчишки ловили рыбу руками и орали друг на друга, а чуть дальше девки уже плели венки и смеялись так громко, что слышно было даже отсюда. Между избами тянулись запахи дыма, свежего хлеба, трав и навоза. На веревках сушилось белье. Под окнами цвели мальвы. По улице лениво шли коровы, а за ними, размахивая прутом, бежал босой мальчишка.
У самой околицы уже готовились к Купале. Парни волокли к реке старое колесо, обмотанное соломой, кто-то складывал огромный костер, а старухи на завалинках заранее ворчали, что опять молодежь ночью полезет в реку, а потом ищи их по берегам.
Иоанн остановился на пригорке и несколько секунд молча смотрел вниз. Акакий тоже посмотрел вниз, на всю эту веселую, шумную, совершенно живую деревню, и тяжело вздохнул.
— Зайдем, — сказал Иоанн и уже хотел сделать шаг в сторону села, но Акакий горячо выпалил:
— Нет!
— Почему?
— Потому что там люди.
— И?
— И этого уже достаточно.
Он мрачно посмотрел на Дубово, потом поправил шапку, которую теперь трогал все чаще, после истории с Хохликом.
— После прошлой деревни я вообще не хочу подходить к людям ближе, чем на версту. Мне хватило. Сначала этот мохнатый урод орет, что я его отец, потом вся деревня пытается меня убить. Нет уж. Спасибо.
— Это было не здесь.
— Люди везде одинаковые.
Иоанн посмотрел на него. Акакий выглядел усталым. Шапка все время съезжала набок. Под глазами залегли тени. Они шли уже долго. Последний хлеб закончился еще утром. Во фляге плескалось ровно столько воды, чтобы хватило на один глоток.
— У нас почти ничего не осталось, — спокойно сказал Иоанн. — Ни еды, ни воды. Мы устали. А здесь нас знают.
— Да, — буркнул Акакий. — Это меня и пугает.
— Здесь все было иначе, разве не помнишь? Нас встретили хорошо. И проводили тоже...
Акакий посмотрел на него с выражением явного недоверия, но всерьез стал обдумывать такую возможность. Потом тяжело вздохнул.
— Если в меня кинут вилами, — мрачно сказал он, — я уйду жить в лес. К Прохору. Буду питаться грибами и ненавидеть человечество.
— Ты и так ненавидишь человечество.
— Да. Но сейчас особенно.
Они спустились с пригорка к первым избам, и Дубово сразу накрыло их шумом, запахами и голосами. Едва они дошли до первых домов, как их узнали. Сначала одна из баб, замерла посреди улицы с ведром в руках. Несколько секунд она смотрела на Иоанна, потом всплеснула руками так, будто увидела родного сына, вернувшегося с войны.
— Батюшка! — заорала она на всю деревню. — Батюшка вернулся!
И этого оказалось достаточно. Через мгновение уже открывались двери, хлопали калитки, кто-то выбежал прямо босиком, кто-то с куском теста на руках, кто-то с кувшином. Иоанна и Акакия окружили почти сразу. Священника хлопали по плечу, благодарили, вспоминали ту страшную зиму, Мару, холод и спасение. Говорили все одновременно, перебивая друг друга.
— А мы уж думали, не увидим вас больше!
— Батюшка, да ведь это вы нас тогда спасли!
— А я говорила, что он еще вернется!
— А ведь помнишь, Марфа, как ты тогда в обморок хлопнулась?
— Да сама ты хлопнулась!
Иоанн только улыбался и пытался хоть кого-то понять. Акакий стоял чуть позади и уже заранее ждал худшего. Но, к его величайшему удивлению, никто не хватался за вилы. Наоборот. Люди хоть и смотрели на него осторожно, как всегда смотрят на человека очень странного и, возможно, слегка тронутого умом, но без злобы. В Дубово к юродивым, калекам, дурачкам и прочим странным людям относились просто, раз Бог таким создал, значит, не нам судить.
— И помощник его тут! — обрадовалась какая-то старуха.
— Тот самый, что всегда в шапке, даже в избе!
— Да он еще худее стал!
— Господи, да вы его вообще не кормите, батюшка?
— Не надо меня кормить, — быстро сказал Акакий.
Его, конечно, никто не послушал. Через минуту ему уже сунули в руки кусок еще теплого пирога с рыбой. Потом кружку кваса. Потом копченую куриную ножку. Потом еще кусок пирога и не отстали, пока он все это не проглотил. А потом какая-то особенно сердобольная баба всплеснула руками и сказала:
— Да что ж он у вас в таких лохмотьях-то ходит!
И прежде чем Акакий успел сбежать, его уже куда-то утащили. Через некоторое время, он вышел из избы с таким видом, будто пережил нападение. Но выглядел при этом заметно лучше. На нем была чистая льняная рубаха, темная жилетка и хороший, крепкий кафтан ровно по его росту. Кто-то даже нашел ему новые сапоги. А самое лучшее, что могли ему подарить — это шапка. Совершенно новая и, что самое главное, по размеру. Летняя, темная, мягкая, сшитая явно хорошим мастером и ровно такая, чтобы удобно сидеть на голове и скрывать все, что не надо видеть людям.
— Я подумала, она пригодится, — сказала та самая баба, которая помогала ему переодеваться. — Ты, видать, шапки любишь. Раз даже летом их носишь.
Плохое настроение, с которым он смотрел на Дубово с пригорка, куда-то исчезло. Может, потому что новая шапка была действительно хорошая. А может, потому что впервые за долгое время люди смотрели на него не со страхом и не с подозрением, а просто как на очень странного, очень некрасивого, но все-таки своего человека.
Староста Дубово тоже нашелся быстро. Он постарел за это время еще сильнее, но улыбался так, будто к нему приехали старые друзья.
— Ну, раз пришли, значит, останетесь, — сказал он так, будто никакого другого варианта не существовало. — Изба на окраине стоит пустая. Та самая.
Иоанн сразу понял, о какой избе речь. Маленькая, чуть в стороне от остальных домов, у самого края деревни. Зимой они уже ночевали там. И казалось, в Дубово действительно держали ее на случай, если однажды опять появится кто-то странствующий, слишком странный или слишком усталый, чтобы селиться у людей.
В избе все оказалось точно так же, как он помнил. Только теперь вместо холода и снега в окна лез теплый вечерний свет. На столе уже стоял кувшин кваса, хлеб, огурцы, миска с молодой картошкой и кусок жареной рыбы. Акакий посмотрел на стол, потом на то, что ему насовали по дороге, потом на шапку. Затем сел и очень серьезно сказал:
— Все. Я передумал. Люди не так уж плохи. Особенно здесь.
— Полчаса назад ты хотел уйти жить в лес.
— Это было до шапки.
Они поели, умылись с дороги, Иоанн тоже переоделся в подаренную добрыми людьми одежду, а рясу забрала все та же сердобольная баба, обещая постирать. И когда солнце уже стало медленно садиться за реку, а по всей деревне загорелись первые огни, они вместе с остальными пошли к воде.
У реки уже собралось почти все Дубово. Костер, который еще днем казался просто большой кучей хвороста, теперь поднялся выше человеческого роста. Огонь ревел, бросал в темнеющее небо искры, освещал лица, венки, белые рубахи девушек и красные от жара щеки парней. Вода темнела, становилась густой, почти черной, и только длинные полосы огня дрожали на ней от костра.
Праздник уже начался.
Девушки, смеясь, бегали по берегу с венками на головах. Кто-то пел. Кто-то уже пустил свой венок по воде и теперь следил, куда его унесет течение. Старухи на лавках качали головами и ворчали, что в такую ночь нечисть гуляет свободно, но сами все равно не уходили. Мужики, уже изрядно пьяные, спорили, кто прыгнет через костер выше и не подпалит себе штаны. Мальчишки носились вокруг огня, пока матери не ловили их за шиворот.
Акакий сидел чуть в стороне, на бревне рядом с Иоанном, и с мрачным видом доедал уже третий пирог.
— Ну? — спросил Иоанн. — И как тебе праздник?
— Сытно, — буркнул Акакий. — Кормят хорошо. Это подкупает.
Он сидел в новой шапке, в новой рубахе и выглядел так, будто сам еще не решил, нравится ему все это или нет. В этот момент рядом возникла девочка. Лет десяти. Худая, загорелая, с длинной русой косой и таким количеством веснушек, что казалось, будто кто-то щедро осыпал ее лицо мукой, только не белой, а золотой. На голове у нее был венок, немного кривой, из ромашек и васильков. Видно было, что плела сама.
— А ты чего не пляшешь? — спросила она у Акакия совершенно серьезно.
Он посмотрел на нее так, будто его только что оскорбили.
— Потому что я взрослый и уважаемый человек.
— Ты маленький и сердитый.
— Вот поэтому тоже.
Девочка подумала.
— Все равно. Пошли.
— Куда?
— Плясать.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не пляшу.
— А я думаю, пляшешь.
И прежде чем Акакий успел возразить, она уже схватила его за рукав. Иоанн поспешно отвёл взгляд. Потому что видеть, как Акакий, ворча и ругаясь, идет за десятилетней девчонкой к костру, было слишком смешно.
— Святоша, — успел бросить Акакий через плечо. — Если ты хоть слово...
Но Иоанн уже улыбался не скрываясь. Девочку звали Любава. Через несколько минут она уже крутилась вокруг Акакия, как маленький вихрь, совершенно не замечая ни его мрачного лица, ни того, что он вообще-то бес и старается выглядеть страшным.
Акакий, к своему ужасу, не мог даже толком на нее рявкнуть. Совсем маленькая ведь. И в ней было что-то странное. Он почувствовал это сразу, как только она взяла его за руку.
Сила.
Тихая, светлая, очень слабая пока, как искра под золой. Но настоящая. Похожая сила была у Иоанна. Только совсем другая. У Иоанна она пахла адским дымом, кровью, сталью и чем-то древним, темным, что жило внутри него с самого рождения. А у этой девочки совсем иначе, травой, летом, медом и солнечным светом. Будто однажды она сможет лечить людей просто прикосновением. Или говорить с тем, что приходит с неба. Или делать что-то еще, чего Акакий пока даже не понимал.
Любава тем временем уже сунула ему в руки венок.
— Это тебе.
— Зачем?
— Потому что праздник.
— Я не ношу венки.
— Теперь носишь.
И снова не успел он ничего сказать, как она ловко прыгнула, и венок уже оказался у него на голове, поверх шапки. Любава захохотала так громко, что рядом засмеялись еще несколько девушек. А потом снова потащила его плясать.
И, к величайшему ужасу Акакия, он действительно плясал. Плохо. Очень плохо. Так, будто его заставили участвовать в драке, правил которой он не понимает. Но Любава была счастлива.
Акакий вернулся к костру запыхавшийся, взъерошенный и неожиданно довольный. Он плюхнулся на бревно рядом с Иоанном, стянул с головы венок, который Любава каким-то чудом умудрилась водрузить поверх шапки, и несколько секунд просто сидел, тяжело дыша и делая вид, что ничего особенного не произошло.
— Ни слова, — предупредил он, не глядя на Иоанна.
— Я и не собирался.
— Врешь.
Иоанн улыбнулся в кружку с квасом. Над водой уже стелился теплый летний туман. Костер трещал и плевался искрами, девушки смеялись, мужики орали песни кто в лес, кто по дрова. Любава стояла неподалеку. Маленькая, тонкая, в белой рубахе и с венком, который съехал набок после плясок. Она смотрела на реку, и в полутьме казалось, будто течение тянет к ней золотые отблески костра.
А потом она вдруг замерла.
Сначала Иоанн даже не понял, что именно не так. Просто среди шума, песен и смеха одна маленькая фигурка вдруг застыла так неподвижно, что сразу стало не по себе. Любава стояла спиной к ним, не шевелясь, будто прислушивалась к чему-то, чего больше никто не слышал. Потом очень медленно подняла голову. И рухнула в траву.
Кто-то вскрикнул. Кто-то бросился к ней. По берегу словно прошла волна: смех оборвался, песни смолкли, люди начали оборачиваться, ничего еще не понимая, но уже чувствуя, как быстро и страшно ломается праздник.
И в этот момент из груди Любавы ударил свет. Люди, бежавшие к девочке отступили на несколько шагов назад. Мягкий, золотой свет, такой чистый, что на него невозможно было смотреть спокойно. Он медленно поднялся над лежащей девочкой, будто теплый дым над костром, закрутился в воздухе, стал плотнее, ярче, и через мгновение над рекой уже висел огненный шар. А потом у него появились крылья. Над Дубово, над темной водой, над людьми, на короткий миг возникла жар-птица.
Она была огромной. Почти целиком сотканной из огня и света, слишком яркой, слишком древней, слишком настоящей. Ее крылья горели золотом и багрянцем. От них по траве, по лицам, по реке бежали отсветы, словно от огромного пожара. А глаза... глаза у нее были совсем не птичьи. Слишком старые. Слишком умные. Такие глаза бывают у чего-то, что видело людей задолго до того, как люди научились строить дома.
Жар-птица наклонила голову. И тогда из груди Любавы поднялся еще один свет. Маленький. Слабый. Едва заметный. Он был похож на светлячка или на искру, случайно вылетевшую из костра. Только Иоанн сразу понял, что это не искра. Это была душа. Ее увидели все.
По берегу пронесся крик. Кто-то упал на колени. Кто-то начал креститься так быстро, будто от этого можно было проснуться. Мать Любавы закричала так страшно, что даже Акакий вздрогнул.
А жар-птица уже подхватила маленький мерцающий огонек. Осторожно, почти нежно. Потом взмахнула крыльями, поднялась выше, на мгновение зависла над рекой. Огромная, невозможная, вся из золота, жара и света, а потом устремилась на восток. Туда, за реку. За темную полосу леса. И исчезла.
Все закончилось так же быстро, как и началось. Несколько секунд никто не двигался. Только костер продолжал трещать, будто ничего не произошло. Акакий опомнился первым. Он почти прыгнул к Любаве, рухнул рядом с ней на колени и схватил ее за руку. Лицо у него было такое, какого Иоанн не видел уже давно. Не злое. Не насмешливое. Испуганное.
— Ну давай же... — пробормотал он сквозь зубы и прижал пальцы к тонкой детской шее.
Пульс был. Едва-едва. Слабый, редкий, почти незаметный. Дыхание тоже осталось. Любава дышала. Но лежала неподвижно, с открытыми глазами, и смотрела в небо так пусто, что у Иоанна по спине прошел холод. В ней не осталось ничего. Тело было здесь. А самой Любавы нет.
— Жива, — хрипло сказал Акакий. — Но...
Он замолчал. Потому что не знал, что сказать. К ним уже бросилась мать девочки. Она упала рядом в траву, схватила Любаву за плечи, потом зачем-то вцепилась в рукав Акакия, будто он один мог удержать мир от того, чтобы тот окончательно развалился.
— Помогите, — повторяла она сквозь слезы. — Пожалуйста... пожалуйста...
Иоанн медленно поднялся. Он все еще смотрел туда, куда улетела жар-птица. На восток. Туда, где за рекой уже темнел лес.
Купальская ночь всегда была плохим временем. В такую ночь границы между мирами становились тонкими, как паутина. В такую ночь можно было увидеть русалку у воды, услышать мертвого в лесу или встретить то, чему вообще не место рядом с людьми. Но это... Это было чем-то совсем другим. Не случайностью. Не злой шуткой. Не нечистью, которая воспользовалась удобной ночью. Жар-птица пришла за этой девочкой. И сделала это так, словно имела на нее право.
— Унесите ее домой, — тихо сказал Иоанн. — Она еще жива. Следите, чтобы дышала. Не оставляйте одну. Пусть кто-нибудь сидит рядом и молится.
— А вы? — прошептала мать Любавы.
Иоанн посмотрел на Акакия. Тот уже поднялся с колен. Бледный, злой и очень собранный.
— А мы, — тихо сказал он, — пойдем спрашивать одну рыжую ведьму, какого черта здесь творится.
Через несколько минут они уже быстро шли через темную деревню к своей избе на окраине. Позади, у реки, все еще слышались плач, крики и тревожный гул голосов. Праздник закончился так резко, словно его никогда и не было. Все суетливо разбегались по домам.
В избе было темно. Только в окно лез слабый свет луны. На столе у стены стояло старое зеркало в тяжелой деревянной раме. Мутное, потемневшее, с черными пятнами по краям. Обычное деревенское зеркало.
Акакий задвинул засов, подошел к столу и остановился напротив зеркала.
— Надеюсь, Яга не спит, — сказал он, глядя на свое темное отражение.
Акакий пристально вглядывался в зеркало, шепча какие-то слова. Стекло дрогнуло, будто по нему пошла рябь. Из глубины зеркала медленно проступила Яга. Она сидела у себя дома, за грубым деревянным столом. За ее спиной темнела знакомая изба. Где-то в углу висели сушеные травы. В печи догорал огонь. Рыжая коса была перекинута через плечо, лицо сонное и недовольное.
— Если ты снова, просто решил среди ночи пожелать мне приятных снов, я тебя убью, — сказала она, даже не здороваясь.
— Это было всего один раз, и тогда я был пьян, — ответил Акакий. — Но у нас тут проблема.
И очень коротко, быстро, уже без своих обычных шуток рассказал, что произошло на берегу. Чем дольше он говорил, тем серьезнее становилось лицо Яги. Когда он закончил, она еще несколько секунд молчала.
— Что? — не выдержал Акакий.
— Это плохо, — тихо сказала Яга.
Где-то за ее спиной что-то зашевелилось. Из темноты донесся сонный, очень недовольный голос Колобка:
— Если это Иоанн, скажи ему, что я каждый день молюсь, чтобы его болтливая святая задница, однажды, потерялась в лесу.
— Замолчи, не до тебя сейчас, — зло бросила Яга, даже не оборачиваясь.
— А если это юморная бесятина, то за него тоже молюсь.
— Колобок!
Послышалось обиженное бурчание и звук, будто кто-то перекатился по полу подальше. Яга снова посмотрела на них.
— Жар-птица не просто так явилась, — сказала она. — И уж точно не просто так забрала душу. Тем более вот так. У всех на глазах. Грубо. Открыто. Это не к добру.
Она помолчала, прислушиваясь к чему-то, чего не слышали они.
— Что-то происходит. Я чувствую это... Мир будто... трещит. Словно что-то сдвинулось не туда.
Акакий нахмурился.
— Ты знаешь, где она?
— Да. И знаю, как вам ее найти.
Яга встала. Где-то в глубине избы зазвенели склянки. Потом она вернулась к зеркалу с маленьким флаконом в руке.
— Если не вернуть душу до рассвета, все будет кончено, — сказала она тихо. — К утру душа станет частью Ирия. Забудет, кем была, забудет мать, дом, все. А тело долго не протянет.
Иоанн почувствовал, как внутри все сжалось.
— Что нам делать?
— Есть тропа, — ответила Яга. — Тропа росы. В Купальскую ночь ее можно вызвать откуда угодно. Это нам на руку. Она ведет к Ирию. К жар-птице.
Она подняла флакон. Внутри была прозрачная жидкость. Не вода. Что-то другое. Слишком светлое, будто в стекле собрали рассвет.
— Возьмите три зерна пшеницы. Это дар жизни. Возьмите мед. Это память о том, что жизнь сладка и ее стоит вернуть. И еще вам нужна капля живой воды. Не из реки. Из родника. Такого, что бьет в тени дуба. В этом флаконе она и есть.
Яга наклонилась ближе к зеркалу и начала тихо шептать слова. Иоанн не понял ни одного. Язык был старый. Древний. Слова шуршали, как сухие листья, и пахли ночью, травой и чем-то очень древним. Когда Яга закончила, она протянула руку прямо в зеркало. Стекло снова пошло рябью. И вдруг ее рука оказалась по эту сторону. Настоящая. Теплая. С маленьким флаконом между пальцев.
Акакий на мгновение замер. Потом осторожно взял флакон. И прежде чем сам понял, что делает, быстро наклонился и поцеловал Яге руку. Яга тут же выдернула ее обратно.
— Ты что творишь? — резко спросила она.
— Ничего, — буркнул Акакий.
Но она уже улыбалась. Совсем чуть-чуть.
— Слушайте внимательно, — сказала Яга и больше уже не улыбалась. — Когда найдете тропу росы, не сходите с нее, что бы ни увидели вокруг. В такую ночь граница между мирами тонкая, и Ирий любит путать тех, кто приходит без приглашения. Вам будут мерещиться голоса, лица, мертвые, которых вы знали, может, даже что-то, чего вы всю жизнь хотели увидеть. Не верьте ничему.
Она посмотрела прямо на Иоанна, и тот невольно напрягся.
— Если услышите Сирину, не слушайте её песню. Сирин не злая, она просто такая, какая есть. Её голос заставляет забыть, зачем вы пришли. Вы захотите сесть, закрыть глаза, вспомнить что-то хорошее, а потом останетесь там навсегда. Или вернетесь назад с пустыми руками и уже не вспомните, зачем вообще шли в лес. Так же вы услышите Алконоста. Вот её песню запоминайте. Она покажет обратную дорогу. Когда вы пойдете назад, все будет выглядеть иначе, чем по пути туда. Тропа станет другой, лес станет другим. И только Алконост проведет вас обратно.
Акакий мрачно потер переносицу.
— Прекрасно. Одну птицу слушать нельзя, другую надо слушать обязательно. А где какая догадайтесь сами. Очень просто. Очень удобно.
— Не ворчи, — сказала Яга. — И главное, не вздумайте сражаться с жар-птицей.
— Она забрала душу ребенка, — резко сказал Иоанн.
— Я знаю. И все равно говорю.... не сражайтесь с ней. Жар-птица не враг. Она никогда не приходит просто так. Если она забрала девочку, значит, на то есть причина. Она не желает ей смерти. Поверьте.
— Тогда зачем она вообще ее забрала? — спросил Акакий.
Яга на секунду отвела взгляд. Будто прислушалась к чему-то очень далекому.
— Затем, что что-то происходит, — тихо сказала она. — Что-то, чего не должно быть. Помните. Нужно успеть до рассвета.
Зеркало сразу потемнело и снова стало обычным. Несколько секунд они молчали. Потом Акакий сунул флакон за пазуху, нахлобучил новую шапку пониже и тяжело вздохнул.
— Ну что, Святоша. Сначала пшеница и мед. Потом идти по волшебной тропе туда, куда даже мертвые не очень хотят. И все это ради девочки, которая заставила меня плясать.
Иоанн и Акакий не стали терять ни минуты и быстро, очень быстро начали собираться в путь. На улице их уже ждали. Словно вся деревня за эти несколько минут постарела на несколько лет. У избы стояли люди. Кто-то молился. Кто-то плакал. Кто-то просто смотрел в темноту, будто надеялся увидеть, как над рекой снова вспыхнет золотой свет и все станет как прежде.
Иоанн не стал ничего объяснять долго. Сказал только, что знает, что делать, но времени мало. Попросил принести мед и три зерна пшеницы. Зерна нашлись сразу. Староста, бледный и растерянный, молча высыпал их Иоанну на ладонь из маленького мешочка. Мед принесла мать Любавы. Она держала глиняную крынку обеими руками, будто это была их последняя надежда.
— Верните ее, батюшка, — сказала она тихо.
Через несколько минут они уже шли к лесу. Позади оставалось Дубово. Над рекой еще дрожал свет костра. Люди теперь казались маленькими и далекими, будто остались не в деревне, а в другом мире.
Лес встретил их не темной стеной, как обычно. В эту ночь он был странный. Слишком тихий. Слишком живой. Между деревьями висел серебристый туман. В траве горели светляки. Где-то далеко ухнула птица, но звук был такой, будто ухнула она не в лесу, а под самой землей.
Иоанн остановился. Достал из сумки три зерна пшеницы, маленький горшочек с медом и тот самый флакон, который Яга передала через зеркало. Внутри была живая вода. Даже сквозь стекло она казалась странной. Слишком светлой. Будто кто-то сумел собрать в маленький пузырек не воду, а первый утренний луч.
Иоанн высыпал зерна на ладонь, осторожно капнул на них немного меда, потом открыл флакон и позволил воде стечь сверху. Жидкость коснулась зерен и на мгновение они вспыхнули мягким золотистым светом. Акакий невольно отступил на шаг и тут же нахмурился, будто злился на самого себя за то, что испугался.
Иоанн тихо повторил слова, которые сказала Яга. Слова были старые. Старше церкви, старше деревень, может быть, старше самой дороги, по которой им предстояло идти. Они звучали странно, почти не по-человечески, и лес слушал. Иоанн чувствовал это так ясно, будто вокруг них стояли не деревья, а кто-то живой и огромный, затаившийся в темноте.
Когда он договорил, по траве прошел ветер. Легкий, теплый, пахнущий рекой и цветами. Он поднялся из ниоткуда, зашелестел в ветвях, коснулся лиц, качнул высокую траву. А потом перед ними, прямо среди темной земли и старых корней, появилась тропа.
Она возникла не сразу. Сначала просто заблестела одна капля. Потом другая. Потом еще десятки. Они лежали в траве одна за другой, точно кто-то невидимый шел по лесу босиком и оставлял за собой следы из росы. Только росы не могло быть. До рассвета оставалось еще много часов.
Серебристая дорожка уходила между деревьями, мягко светясь в темноте. Иоанн молча посмотрел на нее, потом шагнул вперед. Чем дальше они шли, тем меньше лес походил сам на себя. Сначала все казалось обычным. Те же сосны, березы, старые дубы. Те же кусты орешника и заросли папоротника. Но потом воздух изменился. Стал мягче, гуще, словно они вошли не просто в лес, а в какое-то другое место, спрятанное внутри него. Запах сырой земли и хвои постепенно исчезал. Вместо него пришел другой.
По обе стороны дороги стояла цветущая черемуха. Не редкие кусты, какие бывают у деревень, а целая роща. Белая. Светящаяся в темноте так, будто на ветвях лежал снег. Ветви склонялись над тропой, переплетались, образуя над головами живой свод. От цветов шел такой сильный запах, что кружилась голова. Сладкий, теплый, чуть горький, он будто проникал под кожу и заставлял вспоминать что-то давно забытое. Какое-нибудь лето из детства. Чей-то голос. Чьи-то руки.
Белые лепестки медленно падали сверху. Они ложились на плечи, на волосы, на новую одежду Иоанна, цеплялись за новую шапку Акакия. Один лепесток опустился ему прямо на нос.
Тропа росы уходила дальше, все глубже в белую рощу. Где-то впереди тихо журчала вода. Не река, не ручей. Звук был слишком ровный, слишком спокойный. В высокой траве между стволами вспыхивали голубые огоньки. Иногда казалось, будто между деревьями стоят люди. Женщины в длинных рубахах, дети, старики. Они были видны только краем глаза. Стоило посмотреть прямо и их там уже не было. Но страшно почему-то не было. Наоборот. Все вокруг было слишком красивым. Таким красивым, что от этого становилось немного тревожно. Будто сказка, в которую они вошли, не любила непрошенных гостей и точно не ждала их здесь.
Чем дальше они шли, тем гуще становился туман. Сначала он просто стелился по земле между корнями и травой, потом поднялся выше, до колен, до пояса, и наконец весь лес исчез в белой, сладко пахнущей черемухой мгле. Осталась только узкая тропа росы под ногами, серебристая, тонкая, будто сотканная из лунного света. Даже деревья больше не были видны толком. Только иногда в тумане проступали темные силуэты стволов, похожие на чьи-то неподвижные фигуры.
И тогда они услышали голос.
Он зазвучал так тихо, что сперва Иоанн решил, будто это шумит ветер в ветвях. Но ветра не было. Голос становился все ближе, все яснее. Невыразимо красивый. Таким голосом можно было бы утешить умирающего или заставить человека добровольно шагнуть в огонь.
Он пел о дороге. О том, какой долгой она была. О том, как сильно устали ноги, как давно не было сна, как хочется просто остановиться, присесть под деревом, закрыть глаза. Всего на минуту. Только перевести дух. А потом, конечно, идти дальше. Голос обещал, что ничего страшного не случится. Девочка подождет. Мир не рухнет. А здесь, в тумане, так тихо, так спокойно. Можно лечь в траву. Можно вспомнить что-нибудь хорошее. Дом. Лето. Людей, которых любил.
Иоанн почувствовал, как ему самому вдруг захотелось остановиться. Просто на миг. Но рядом вдруг стало подозрительно тихо. Он повернул голову. Акакий стоял неподвижно, глядя куда-то в туман. Лицо у него стало пустое и почти счастливое, чего Иоанн не видел у него, кажется, вообще никогда.
— Слушай, Святоша, — тихо сказал он. — А может... потом? Ну правда. Девка же еще живая. Мы успеем. Давай посидим чуть-чуть. Тут хорошо.
И сделал шаг в сторону. Прямо с тропы. Иоанн схватил его за ворот и дернул обратно так резко, что Акакий едва не рухнул на землю.
— Не слушай голос, — сказал он сквозь зубы.
Акакий несколько секунд смотрел на него непонимающе. Потом моргнул. Лицо у него медленно изменилось. Он побледнел, потом побагровел.
— Ах ты ж... — выдохнул он и с такой злостью плюнул в туман, будто надеялся попасть прямо в того, кто пел. — Это он, да? Этот голос. Его нельзя слушать!
Голос в тумане тихо засмеялся. Не зло. Даже почти ласково. Сирин была довольна.
И тут поднялся ветер. Сразу с трех сторон. Один ударил справа, он был холодный, как январская ночь. Он пах снегом, льдом и мерзлой землей. Второй налетел слева, сухой, горячий, с запахом золы, дыма и чего-то паленого. Третий бил прямо в лицо. Он был тяжелый, влажный, пах болотом, стоячей водой и гнилью. Туман завертелся, тропа росы под ногами почти исчезла, и на мгновение Иоанну показалось, что еще немного и они потеряют ее совсем. Акакий выругался, схватившись за шапку.
Ветки черемухи заскрипели и закачались над ними, будто сами хотели столкнуть путников с дороги. Белые лепестки неслись в воздухе, как снег. Иоанн закрыл глаза.
Не слушать Сирин. Запомнить Алконост. И вдруг запах. Очень слабый. Почти незаметный среди холода, гнили и золы. Мед. И яблоки. Теплые, спелые, лежащие на солнце.
— Туда, — сказал он и шагнул вперед.
Ветер ударил в лицо так сильно, что он едва устоял. Акакий пошел за ним, ворча и ругаясь на все подряд. На лес, на птиц, на Купалу, на Ягу и особенно на яблоки, которые учуял Святоша. Но через несколько шагов ветер вдруг стих. Туман расступился. Перед ними лежала поляна.
Круглая, тихая, залитая мягким золотым светом, хотя луны здесь не было видно. Посреди поляны росла старая яблоня. Огромная, искривленная, с темным стволом и ветвями, сплошь покрытыми белыми цветами. Между ними уже висели маленькие зеленые яблоки, и от дерева шел тот самый запах, медовый, сладкий, спокойный. На самой нижней ветке сидела птица. Большая. С лицом женщины.
Алконост.
Она была такой прекрасной, что Иоанн на мгновение перестал дышать. Лицо у нее было спокойное и светлое, с длинными темными волосами и глазами, в которых было столько печали и доброты, что хотелось плакать. Она смотрела на них так, будто знала всю их жизнь. Все ошибки. Все страхи. И все равно не осуждала. А потом она запела.
Ее голос не был похож на голос Сирина. В нем не было сладкой лжи и желания уснуть. Наоборот. Он словно собирал человека заново. Напоминал, зачем ты идешь. Ради кого. Ради чего стоит терпеть страх, боль и дорогу.
Алконост пела о доме. О свете в окне. О дороге назад. О том, что за самой длинной ночью всегда бывает рассвет.
Иоанн слушал и запоминал каждое слово. Он знал, что потом, когда они пойдут обратно, этот голос станет их единственной дорогой. Рядом стоял Акакий. Он выглядел так, будто ему одновременно хочется сбежать, начать ругаться и провалиться сквозь землю.
— Ненавижу это место, — пробормотал он наконец. — Тут хуже, чем в церкви.
— Почему?
— Потому что в церкви хотя бы понятно, за что тебя не любят. А здесь... — он оглянулся по сторонам и передернул плечами. — Здесь все слишком. Слишком красиво. Слишком правильно. Будто все это так близко к Богу, что у меня сейчас кожа сойдет.
Алконост посмотрела прямо на него. И едва заметно улыбнулась. Акакий побледнел еще сильнее.
— Не смотри на меня, — буркнул он. — Я ничего плохого не сделал.
Потом Алконост замолчала. Медленно подняла золотое крыло. И указала вперед. За поляной, за яблоней, за последними деревьями больше не было леса. Там начиналось другое небо. Золотое. Глубокое. Такое, какого не бывает над землей. А под ним стояли ворота Ирия. Высокие, невозможные, сотканные будто из света, ветвей и огня. И перед ними уже ждала жар-птица. Они медленно пошли к ней на встречу.
Теперь, когда она стояла совсем близко, Иоанн понял, что там, у реки, люди увидели лишь тень ее настоящей силы. Она была огромной. Выше человека, выше лошади. Ее перья горели не огнем, а чем-то ярче. Золотом рассвета, красным светом заката, белизной молнии. Они переливались, менялись, будто внутри каждого жила своя маленькая заря. Стоило птице чуть шевельнуться и вокруг нее в воздух поднимались искры, похожие на раскаленные лепестки.
От нее шло тепло. Не жар костра и не пламя кузницы. Другое. Древнее. Такое тепло, от которого хотелось одновременно упасть на колени и бежать прочь.
За ее спиной стояли ворота Ирия. Огромные, уходящие в небо. За ними виднелись золотые поля, реки, которых не было на земле, и деревья, покрытые цветами и плодами сразу. Где-то далеко летали птицы. Где-то звенела вода. И над всем этим лежал такой покой, что у Иоанна защемило сердце.
Акакий рядом тихо выругался. Он побледнел и осунулся.
— Святоша, — очень тихо сказал он. — Если я сейчас тут сдохну, не говори об этом колобку.
Он пытался держаться как обычно, с ехидством и злостью, но Иоанн видел, что ему плохо. Очень плохо. Адский дух внутри него словно съежился и пытался спрятаться как можно глубже. От Ирия, от света, от самой жар-птицы его буквально выворачивало.
Жар-птица смотрела на них своими огромными золотыми глазами. И в этих глазах не было ни злобы, ни удивления. Только усталость.
— Вы пришли за девочкой, — сказала она.
Голос у нее был не птичий. Он звучал сразу отовсюду. Будто говорила сама заря, сама река, сам ветер над полем.
— Ты забрала ее душу, — сказал Иоанн.
— Я спасла ее.
— Спасла? — зло переспросил Акакий. — Очень интересный способ спасать. Обычно после такого люди не лежат пустые, как тряпки.
Жар-птица посмотрела на него. Акакий тут же замолчал. Не потому, что испугался. Просто от этого взгляда вдруг стало невозможно говорить глупости.
— Кто-то пытается разрушить равновесие, — сказала птица. — И ему нужны дети вроде Любавы.
— Какие еще дети? — нахмурился Иоанн.
— Те, кого Господь отметил при рождении. Те, в ком есть сила. Целители. Пророки. Те, кто однажды могли бы стать руками света в мире людей.
Она чуть повернула голову. Бес вспомнил Любаву. Ее глаза. Ее смех. То, как он сразу почувствовал в ней что-то.
— Я увела ее душу сюда, пока ее не нашли раньше меня, — продолжила жар-птица. — Здесь ей ничего не грозит.
— Здесь? — тихо спросил Иоанн.
Птица расправила крылья, и за воротами Ирия словно стало светлее.
— Ирий не рай, как думают люди. Не место для мертвых праведников и не золотой дворец над облаками. Это место между. Здесь хранятся песни, судьбы и души тех, кто нужен миру. Тех, кто должен вернуться. Тех, чье время еще не пришло. Тех кто еще появится, и тех кто уже прошел свой путь.
Она посмотрела на Иоанна.
— Я не хозяйка Ирия. Я лишь вестница.
Акакий тихо, но очень выразительно выругался. Жар-птица скривилась так, как может скривиться очень древнее, очень светлое существо, которому внезапно наступили на хвост.
— Ты мог бы не делать этого хотя бы здесь. Я не испепелила тебя до сих пор лишь потому, что ты больше полезен, чем вреден. Но, я могу и передумать...
— А я мог бы вообще сейчас лежать в теплой избе, пить, есть и спать, — буркнул Акакий. — Но, как видишь, жизнь несправедлива.
Иоанн шагнул вперед.
— Кто пытается нарушить равновесие?
Жар-птица медленно подняла крыло. И указала прямо на Акакия. Тот несколько секунд моргал.
— Я? — спросил он наконец. — Ты совсем с ума сошла? Я вообще-то последние несколько лет только и делаю, что помогаю этому длинному святому недоразумению спасать людей.
— Не ты, — сказала жар-птица. — Тот, кому ты служил.
У Акакия медленно изменилось лицо.
— Нет, — тихо сказал он.
— Да.
Птица смотрела на него спокойно.
— Это дело рук Проклятого. Того, кого люди называют Сатаной.
Мир словно стал тише. Даже ветер у ворот Ирия стих.
Иоанн ничего не сказал. Потому что слишком хорошо знал, о ком она говорит. О своем отце.
— Он рвется наружу, — сказала жар-птица. — И почти нашел способ. Миры долго были разделены. Рай, ад, земля. Границы снова истончаются. Печати слабеют. То, что однажды было вами заперто, начинает двигаться снова.
Акакий смотрел на нее так, будто хотел одновременно спорить и не мог.
— Нет, — повторил он. — Он не сможет... без книги он не сможет...
Но сам не закончил. Потому что знал. Сатана мог. Всегда есть лазейки. По одной такой он и вернулся на землю. Если смог он, простой бес, то сможет и дьявол. На то он и дьявол.
— Ему нужны дети, отмеченные Господом, — продолжала жар-птица. — Их много. Намного больше, чем вы думаете. Они рождаются в деревнях, в городах, в самых обычных семьях. Девочка, которая умеет лечить. Мальчик, который видит мертвых. Ребенок, способный слышать то, что скрыто от остальных.
Перед Иоанном вдруг вспыхнули десятки лиц. Такие как Любава.
— Если собрать их вместе, — сказала жар-птица, — если научить, если подчинить... их силы хватит, чтобы разорвать все границы сразу. Открыть рай. Открыть ад. Разрушить землю между ними.
— Зачем? — спросил Иоанн.
И жар-птица впервые отвела взгляд.
— Потому что он зол. Потому что он был заперт, а еще раньше был отвергнут. Потому что он ненавидит Бога и все что тот создал. И потому что он хочет, чтобы не осталось ничего. Ни людей. Ни ангелов. Ни демонов. Ни света. Ни тьмы.
Она посмотрела на Иоанна.
— Он хочет сжечь все дотла.
И Иоанн почувствовал, как внутри у него медленно, тяжело, как ледяная вода, поднимается страх. Жар-птица долго молчала. Она смотрела на Иоанна. Так, будто видела его насквозь.
— Я чувствую его, — сказала она наконец. — С каждым днем все сильнее. Печати слабеют. Границы между мирами становятся тоньше. Судьба уже плетет свои нити, и никто не может остановить ее.
Она медленно повернула голову, и золотой свет скользнул по ее перьям.
— Он выйдет наружу. Скоро.
Акакий дернулся, будто его ударили.
— Нет, — резко сказал он. — Нет. Мы же закрыли...
— Закрыли врата, — спокойно ответила жар-птица. — Вы только выиграли время.
Она посмотрела на него почти с жалостью.
— Я лишь пытаюсь сохранить то немногое, что еще могу.
Иоанн шагнул вперед.
— Я уже останавливал его, — тихо сказал он. — И смогу снова.
Жар-птица не ответила. Иоанн поднял голову и посмотрел прямо в ее золотые глаза.
— Не торопись забирать детей у матерей, — сказал он. — Еще не все потеряно.
Несколько долгих секунд птица молчала. Она смотрела на него так пристально, что Акакию вдруг стало не по себе. Потому что жар-птица видела то, чего не видел никто. Видела не только Иоанна человека. Не только священника, странника и охотника на нечисть. Она видела сына Сатаны. Внука Бога. Видела, как эти две силы жили в нем рядом, не уничтожая друг друга. Видела метку, которую оставил на нем Господь. Свет, который был в нем с самого рождения, несмотря ни на что. Видела, что перед ней стоит не только разрушитель. Но и спаситель.
Жар-птица понимала это лучше всех. Лучше самого Иоанна. Потому что она видела нити судьбы. Они тянулись вокруг него, тонкие, золотые, бесконечные. Большинство обрывалось в темноте и крови. Но одна уходила дальше. Через огонь. Через смерть. Через такую боль, от которой любой другой уже давно сломался бы. И там, далеко впереди, был мир, который все еще существовал. Она увидела и это. Поэтому, когда жар-птица заговорила снова, голос ее стал другим. Тише.
— Хорошо, — сказала она. — Я верну девочку. Только ее.
Она чуть опустила голову.
— Те, кого я забрала раньше... их я уже не могу отдать. Их души слишком долго здесь. Они уже принадлежат Ирию, пока не придет время вернуться. Может быть, через много лет. Может быть, в других телах. Может быть, в другом мире.
Иоанн молча кивнул. Он не стал спрашивать, сколько было этих детей. Жар-птица медленно подошла ближе. От нее пахло дымом, солнцем и чем-то невыносимо светлым.
— Но взамен ты поклянешься мне, — сказала она. — Что остановишь его.
Иоанн не отвел взгляда.
— Остановлю.
— Любой ценой.
— Любой.
Жар-птица долго смотрела ему в лицо. Потом очень медленно кивнула.
— Я верю тебе не потому, что ты сын Сатаны, — сказала она. — А потому, что ты внук Бога.
Жар-птица расправила крылья, и весь Ирий словно вспыхнул золотом.
— Но знай, — сказала она, и теперь голос ее звучал так, будто говорит не птица, а сама судьба. — Он выйдет наружу. Это уже нельзя остановить. Ты можешь закрывать врата, ставить печати, запирать его снова и снова. Но он всегда будет возвращаться. Всегда будет пытаться уничтожить этот мир.
Она смотрела только на Иоанна.
— Поэтому его нельзя запереть.
От этих слов даже Акакий поднял голову.
— Его нужно уничтожить.
Ветер у ворот Ирия стих. Все вокруг замерло. И только жар-птица, огромная и сияющая, стояла перед ним и смотрела так, будто уже знает, чем все закончится.
— И только ты, Иоанн, можешь это сделать...
Жар-птица медленно склонила голову, и между ее крыльями снова вспыхнул мягкий золотой свет. Из него поднялся маленький огонек. Тот самый, который они видели у реки. Душа Любавы. Только теперь она не металась и не дрожала. Она светилась тихо и спокойно, как светлячок теплой июньской ночью.
Огонек медленно подплыл к Иоанну. Он протянул руки, и душа девочки сама легла ему в ладони. Она была почти невесомой. От нее пахло дымом купальского костра, речной водой, травой и медом. Любавой.
Жар-птица наклонилась так близко, что Иоанн увидел свое отражение в ее золотом глазу.
— Когда он выберется, ты почувствуешь это сразу, — тихо сказала она. — Потому что вместе с ним вернется и твоя сила.
Иоанн вздрогнул. Сила, которая когда-то была у него. Та, что исчезла вместе с закрытыми вратами. Та часть его самого, о которой он старался не думать.
— Он будет прятаться от тебя, — продолжала жар-птица. — Закрываться. Готовиться. Он знает, кто может его остановить. И первым делом попытается уничтожить именно тебя.
Она чуть склонила голову, и голос ее стал совсем тихим.
— Он может использовать твою силу против тебя. Все, что ты унаследовал от него. Все, что спит в тебе.
Иоанн молчал. Потому что в глубине души уже давно знал, что если Сатана вернется, то первым делом придет именно за ним.
— Не жди, когда он найдет тебя, — сказала жар-птица. — Найди его сам.
На мгновение ему показалось, что в ее глазах мелькнула жалость. Потом птица расправила крылья, и ворота Ирия за ее спиной начали медленно закрываться. Золотой свет становился все дальше. Все тише. Будто сама сказка отступала назад, неохотно отпуская их в мир людей.
— Иди, — сказала жар-птица. — До рассвета осталось мало времени.
Они пошли обратно. Тропа росы снова лежала перед ними. Тонкая, серебристая, вся в мерцающих каплях. Она уходила через белую рощу черемухи, сквозь туман, назад, в темный лес и к Дубово. Только теперь все вокруг казалось другим.
Красота никуда не исчезла. Черемуха по-прежнему стояла белая, как снег. Лепестки медленно падали с ветвей. Где-то между деревьями мерцали голубые огоньки. Но после слов жар-птицы даже эта сказка стала какой-то печальной.
Бес шел, опустив голову. Он сжимал руки в рукавах и даже не ругался на лепестки черемухи, которые липли к плечам и к лицу.
— Только мы, значит, решили, что все, — буркнул он. — Что хватит. Что мы закрыли эту дрянь и можно наконец пожить спокойно.
Он зло смахнул с плеча белый лепесток.
— Я уже даже начал привыкать. Дом у Яги. Лес. Ты. Колобок, чтоб его. И даже эта не болотная жижа, бывший князь. Думал, может, так теперь и будет. А выходит, ничего не кончилось.
— Нет, — тихо сказал Иоанн.
— И он вернется...
Иоанн хотел ответить что-нибудь спокойное. Что-нибудь такое, что успокоило бы и Акакия, и его самого. Но не успел. Потому что впереди, в тумане, снова послышалась песня. Тихая. Светлая.
Алконост.
Она пела о дороге домой. О реке. О дыме над деревней. О свете в окне. О том, что даже после самой долгой и страшной ночи обязательно приходит рассвет.
Иоанн вспомнил слова. Начал повторять их тихо, почти шепотом, чтобы не потерять дорогу. Он пел о доме, которого у него никогда не было по-настоящему. О людях, которых он любил. О том, ради чего все еще шел вперед.
И вдруг рядом раздался второй голос. Акакий. Он пел плохо. Очень плохо. Сбивался, ворчал прямо посреди песни, что у Алконоста ужасно неудобные слова и что нормальные птицы вообще не должны петь так высоко. Но все равно пел. И в этом было что-то такое, от чего у Иоанна вдруг защемило сердце.
Они шли через белую рощу черемухи, по серебряной тропе росы, и два голоса, один спокойный, другой хриплый и ворчливый, звучали в сказочном лесу, смешиваясь с песней Алконоста...
К Дубово они вернулись, когда небо на востоке уже начало светлеть. Над рекой лежал холодный утренний туман. Купальский костер давно прогорел, от него остались только темные угли и тонкие струйки дыма. Но деревня не спала. У избы Любавы все еще стояли люди.
Когда Иоанн и Акакий вышли из-за деревьев, к ним сразу бросилась мать девочки. По лицу было видно, что она не спала всю ночь. Она хотела что-то спросить, но замерла, увидев в руках Иоанна золотой огонек.
Душу.
В избе было тихо. Любава лежала на лавке у окна, такая бледная и неподвижная, что Иоанну на миг стало страшно. Возле нее сидела старуха и шепотом читала молитву. В углу плакала мать. Иоанн уже хотел подойти, но Акакий вдруг шагнул вперед.
— Можно мне, — хрипло сказал он.
Иоанн удивленно посмотрел на него. Акакий стоял бледный, взъерошенный, с перекошенной шапкой и лепестками черемухи в редких волосах. После ночи в Ирии он выглядел хуже обычного. И все-таки упрямо протянул руку.
Он взял душу осторожно. Так осторожно, будто держал не золотой огонек, а птенца, который может умереть от слишком сильного прикосновения. Несколько секунд Акакий просто стоял рядом с лавкой, не зная, что делать. Потом очень неловко опустился на колени.
— Ну давай, — тихо сказал он. — Хватит шастать где попало. Тебя дома ждут.
И поднес огонек к груди Любавы. Золотой свет дрогнул. Потом медленно, как капля воды в сухую землю, вошел обратно.
На мгновение ничего не произошло. Потом Любава резко вдохнула. Так, будто только что вынырнула из глубокой воды. Мать вскрикнула. Старуха уронила молитвенник. Акакий так дернулся, что едва не сел прямо на пол.
Любава открыла глаза. Несколько секунд она смотрела в потолок, потом повернула голову. И сразу увидела Акакия.
— Ты пришел, — сказала она так спокойно, будто он просто обещал зайти утром.
А потом вдруг села, прежде чем кто-то успел ее остановить, и бросилась ему на шею. Акакий застыл. Совсем.
Он сидел на полу, маленький, нелепый, в съехавшей набок шапке, а на нем висела десятилетняя девочка и обнимала так крепко, будто боялась, что он сейчас исчезнет.
— Ты так красиво пел, — сказала Любава ему прямо в ухо. Акакий медленно моргнул.
— Чего?
— Там. Во сне. Ты шел за мной через туман и ветер. Ты ругался все время. И еще говорил, что птицы дурацкие.
Иоанн отвернулся. Потому что если бы он посмотрел на Акакия сейчас, то точно засмеялся бы.
— А потом, — серьезно продолжала Любава, — ты сражался с большой огненной птицей и спас меня.
— Я не сражался, — растерянно пробормотал Акакий.
— Нет, сражался.
— Нет.
— Да.
— Да не...
Но Любава уже чмокнула его в щеку. Так быстро, что он даже не успел увернуться. Потом наклонилась совсем близко и шепнула ему на ухо:
— Я знаю, что ты другой.
Акакий замер.
— Я поняла еще там, у костра, — шептала Любава. — Но ты лучше многих людей. И совсем, совсем не страшный. Хотя очень стараешься.
Она улыбнулась. Потом сняла с шеи тонкий шнурок. На нем висел маленький камушек. Обычный речной камень, гладкий, серый, с золотистой полоской посередине. Камень был криво обмотан ниткой. Видно было, что делал ребенок.
— Я сама сделала, — сказала Любава. — Нашла красивый камушек у реки.
Она вложила самодельный амулет ему в руку.
— Я хочу, чтобы ты носил его и никогда не снимал. Он будет тебя защищать.
Акакий долго смотрел на этот маленький, смешной амулет. Потом вдруг быстро отвернулся. Но было уже поздно. Иоанн увидел. Увидел, как у беса дрожат плечи. Увидел, как он судорожно сжимает в кулаке маленький камень. И как по его щеке, прямо под новой шапкой, медленно катится слеза.
Продолжение: https://dzen.ru/a/adS_a0aVbFIhVdGM?share_to=link