Не родись красивой 181
Петя вдруг притих и заснул прямо так, на ходу, поперёк кровати, неловко раскинувшись, с той трогательной беспомощностью, какая бывает только у маленьких детей. Лёля тотчас подошла, осторожно переложила на подушку, бережно укрыла одеялом. Всё это она делала с такой тихой привычной нежностью, что Кондрат смотрел на неё не отрываясь.
— Лёля, — произнёс он негромко, когда она выпрямилась. — Мне кажется, мы неправильно делаем.
Она застыла. Сразу поняла, о чём он. Потом взяла себя в руки, подошла ближе и села напротив него.
— Вам что-то не нравится? — проговорила она тихо, но голос всё равно чуть дрогнул.
— Ребёнок слишком привязался к вам, — ответил Кондрат.
Лёля опустила глаза. Этот разговор она ждала давно. Знала, что он всё равно рано или поздно произойдёт. И потому слова Кондрата не удивили её, только больно отозвались внутри. Она и сама чувствовала, как с каждым днём всё крепче срастается с Петей. А когда мальчик впервые назвал её мамой, эта связь будто стала ещё глубже, ещё более неразрывной.
Екатерина Ивановна тогда строго сказала внучке, что Петя должен называть Лёлю: «тётя Лёля». И Лёля была согласна. Понимала, что так правильно. Но сам Петя на это согласия не давал. Для него тётя Лёля и мама незаметно слились в одно. Он не различал слов, он чувствовал другое — материнское тепло, заботу, ту любовь, в которой жил каждый день.
— Чем дальше, тем тяжелее вам будет с ним расстаться, — сказал Кондрат.
Лёля подняла голову.
— Я совсем не хочу с ним расставаться, — проговорила она.
И густо покраснела. Но в полумраке комнаты румянец был почти не виден. Только голос выдал её — тихий, прямой, беззащитный в своей правде.
Кондрат помолчал, потом сказал уже мягче:
— Лёля, вы забросили свою личную жизнь. Всё время, вся забота — ребёнку.
— Я нисколько об этом не жалею, — сразу отозвалась она.
Ответ прозвучал так быстро и так искренне, что Кондрат невольно посмотрел на неё внимательнее. В этих словах не было ни позы, ни желания растрогать.
Он отвёл разговор в сторону, будто и сам почувствовал, что дальше идти опасно.
— А какие слова ещё он говорит?
Лёля чуть улыбнулась, обернулась на спящего Петю и тоже посмотрела на него долгим, тёплым взглядом.
— Да только вот «маму» и говорит.
— Значит, до «папы» ещё не дорос, — Кондрат попытался пошутить.
— Да, видимо, папе придётся ещё подождать, — тут же подхватила Лёля.
И голос её тоже потеплел, стал легче. Она словно обрадовалась этой маленькой передышке, возможности уйти от слишком тяжёлого.
— Но ребёнок развивается правильно, — продолжала она уже с живостью. — Я читала литературу по развитию детей. Всё у нашего Петечки хорошо.
Она сказала: «у нашего» — и сама, кажется, не заметила этого. А Кондрат заметил. И от этого простого слова у него вновь шевельнулось в груди то странное, трудное чувство, в котором было сразу и тепло, и тревога, и что-то похожее на боль. Перед ними тихо дышал во сне ребёнок, и вся эта комната, освещённая полумраком, наполненная шёпотом, нежностью и недоговорённостью, казалась Кондрату слишком хрупкой для той правды, которую однажды всё равно придётся сказать.
— Всё у Пети хорошо, кроме одного, — не преминул заметить Кондрат. — Что он живёт у чужих людей.
— Но мы же совсем не чужие ему, — в голосе Лёли прозвучала обида. Не резкая, не колючая, а живая, сердечная. Та, что рождается не от самолюбия, а от боли за того, кого успели полюбить.
— Да-да, прости, — сразу поправился Кондрат.
Он и сам понял, что сказал не то. Слишком грубо. Потому что чужими эти люди Пете уже не были. В этом доме его кормили, укладывали спать, носили на руках, учили первым словам, радовались каждому его движению. Здесь он смеялся, болел, капризничал, засыпал. Здесь для него была жизнь.
— И к тому же он часто видит вас. Своего отца, — тихо, но твёрдо добавила Лёля.
Кондрат спорить не стал. Да и что тут было возражать? Он сам понимал, что это правда. Пусть не так часто, как хотелось бы, пусть урывками, но Петя знал его, тянулся к нему, принимал.
Лёлины слова, сказанные с тихой внутренней убеждённостью, отозвались в Кондрате странно: и теплом, и смущением, и какой-то неловкой признательностью.
— Я вам очень благодарен, — произнёс он после паузы. — Ребёнок растёт счастливым. И мне бы не хотелось это счастье омрачать.
— И мне тоже, — отозвалась Лёля.
Сказала она это негромко, но с такой глубиной, что Кондрат невольно поднял на неё глаза. В полумраке комнаты лицо её казалось особенно мягким, почти светящимся.
За окном стояла зима. В доме было тихо. Лампа горела ровно, и плавные движения огня отражались на стенах живыми тенями. Они колебались, скользили, будто сами вплетались в этот медленный, негромкий разговор, придавая ему какую-то особую, почти завораживающую силу.
И вдруг Кондрат, сам не вполне понимая, как это случилось, взял Лёлину руку в свои ладони.
— Лёля... вы мне очень нравитесь, — сказал он.
Слова прозвучали просто. Без подготовки. Без осторожного подхода. И от этой простоты стали ещё сильнее. Кондрат сказал правду. Ту правду, которая уже давно жила в нём, но которую он не собирался произносить вслух. И то, что она всё-таки сорвалась с губ именно сейчас, именно здесь, в этой тишине, стало неожиданностью не только для Лёли, но и для него самого.
Он замолчал, словно и сам прислушивался к тому, что только что сказал.
Лёля сидела неподвижно. Сердце у неё билось так сильно, что казалось, это слышит вся комната. Она столько раз представляла себе этот вечер. Мечтала о том, как будет сидеть рядом с Кондратом, как они станут говорить — не о дороге, не о Пете, не о пустяках, а о чём-то настоящем, важном, том, что давно живёт между ними и всё никак не может обрести слова. И вот теперь эта мечта сбывалась.
Её рука лежала в его руке, и от этого прикосновения по всему телу шла тихая, сладкая дрожь. Она не отняла руки. Всё в ней сейчас было обращено к этому мгновению — к его голосу, к его близости, к тому редкому, почти невозможному счастью.
Лёля подняла глаза. В них было столько смущения, радости и робкой, едва сдерживаемой нежности, что Кондрату стало трудно дышать.
— Вы мне тоже нравитесь, — тихо, почти неслышно прошептала она.
И, произнеся это, сама испугалась собственной откровенности. Его руки всё ещё держали её руку — сильные, тёплые, надёжные, и от этого прикосновения по телу шла дрожь. Но именно потому, что ей было так хорошо, Лёля вдруг нашла в себе силы договорить то, что мучило её больше всего:
— Только... сейчас всё это неправильно.
— Что неправильно? — в голосе Кондрата уже слышалась тревога.
— Всё неправильно.
Она осторожно высвободила руку, встала и отвернулась к окну, будто только так могла удержаться, не поддаться окончательно тому чувству, которое поднималось в ней всё сильнее. За стеклом стояла зимняя ночь, чёрная, неподвижная.
— Кондрат Фролыч, — заговорила она, не оборачиваясь. — Вы женатый человек. И даёте мне какую-то надежду. Зачем вы это делаете?
Слова дались ей трудно. Но она сказала их, потому что не могла иначе. Не могла принять счастье, не спросив сперва, не обман ли оно. Не могла открыть сердце, не защитив его хотя бы этим последним вопросом.
Кондрат поднялся.
Подошёл к ней сзади совсем близко. Так близко, что Лёля почувствовала его дыхание. От этой близости у неё ослабели колени. Она стояла, не смея шевельнуться, и ждала.
— Лёля, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я не женат. И никогда не был женат.
Она резко повернулась к нему.
Лицо её было взволнованным, побледневшим, глаза широко раскрылись. В них вспыхнули разом и надежда, и страх, и счастье, которому она ещё не смела поверить.
— А вот по поводу Пети я пока ничего вам сказать не смогу, — продолжал Кондрат. — Давайте лучше поговорим о нас.
Он взял обе её руки в свои. Теперь они стояли совсем рядом, лицом к лицу, и смотрели друг на друга так, будто за этот один миг успевали понять больше, чем за все прежние месяцы.
Продолжение.
Дорогие читатели, представляю вам канал "Исповедь за закрытой дверью". Возможно, кому-то зайдёт. Посмотрите рассказ "Он исчез тогда без объяснений. Теперь вернулся — чтобы сказать «прости»": Она построила мир без сюрпризов: библиотека, овсянка, воскресный суп для мамы. Письмо из прошлого всколыхнуло тишину, но настоящим потрясением стал не его приезд, а то, что она обнаружила в себе самой...