Исповедь за закрытой дверью

Мы сидели на кухне съёмной квартиры в Анапе. Витя резал помидор крупными неровными кусками, и сок стекал по его пальцам на клеёнку. За окном шумело море, которое мы так и не увидели толком, потому что Витя считал, что пляж до обеда это пустая трата времени, а после обеда ему хотелось спать. – Я тут подумал, – сказал он, не поднимая глаз от помидора. – Жить будешь у моей матери в деревне, а квартиру твою сдавать будем. Он произнёс это тем же тоном, каким за завтраком попросил передать соль. Буднично...

Рита почувствовала запах его одеколона раньше, чем увидела лицо. Тот самый, терпкий, с нотой табака, от которого когда-то кружилась голова, а теперь просто свело челюсть. Она стояла на крыльце с мусорным пакетом в руке и смотрела, как из такси выбирается человек, которого она не видела три года, два месяца и одиннадцать дней. Не потому что считала. Просто столько прошло с того дня, когда суд утвердил развод. – Привет, Рит. Он улыбался. Так, будто заходил вчера за хлебом и вот вернулся. – Костя? Пакет выскользнул из пальцев и шлёпнулся на ступеньку...

Лена тащила чемодан по ступенькам, потому что лифт опять не работал, и думала только об одном: горячий душ, чистая постель, тишина. Командировка в Казань вымотала её за десять дней так, что даже в поезде она не смогла уснуть. Всё тело гудело. А в голове крутились цифры квартального отчёта, который она сдала буквально за час до отъезда. На площадке третьего этажа она остановилась, переводя дух. И тут услышала из-за своей двери музыку. Не громкую, но отчётливую. Басы. Ключи привычно легли в замок...

Анкету я заполняла ночью, когда в квартире стояла такая тишина, что было слышно, как на кухне капает кран. Руки подрагивали над клавиатурой, и я дважды набирала свой возраст, а потом стирала, будто цифры могли укусить. Мне пятьдесят три. Не сорок пять, как хотелось бы написать. Не «за пятьдесят», как пишут в журналах, чтобы никого не обидеть. Ровно пятьдесят три, с морщинками у глаз и руками, которые пахнут кремом с ромашкой, потому что кожа стала сухой после пятидесяти. Фотографию я выбирала сорок минут...

Бабушка Зина умерла в четверг, под утро. Тихо, как и жила последние годы. Соседка Валя заглянула к ней около восьми, увидела, что та лежит в кровати с таким спокойным лицом, будто ей снился хороший сон, и сразу всё поняла. Я узнала от мамы. Она позвонила, голос был ровный, почти деловой. – Бабушки больше нет. Похороны в субботу. И положила трубку. Даже не заплакала. Или заплакала потом, когда я уже не слышала. До субботы оставалось два дня. Я взяла отгул на работе, собрала сумку и поехала в Калиновку...