Часть 11. Глава 83
Бушмарин сидел за столом. Перед ним на бэушном одноразовом медицинском халате лежали фрагменты пистолета Макарова – разобранного, разложенного в строгом порядке: рамка, затвор, возвратная пружина, магазин, отдельно ударно-спусковой механизм. Он брал каждую деталь, протирал ветошью, смазывал из масленки, собирал обратно. Не торопился. Движения отточенные, спокойные, без лишних жестов. Готовился, как всегда, педантично.
Соболев остановился в дверях, прислонившись плечом к косяку. Смотрел с минуту. Потом сказал негромко:
– Лавр Анатольевич, я переговорил с начальником госпиталя. Он согласен замять этот неприятный инцидент. Разумеется, при выполнении вами одного условия.
Гусар не поднял головы. Провел пальцами по усам – привычное движение, почти автоматическое, расправил их от центра к уголкам губ, подкрутил кончики, чтобы те смотрелись вверх. Потом все же посмотрел на майора. Взгляд насмешливый, но без злости. Скорее усталое превосходство человека, который уже все понял раньше, чем ему успели объяснить.
– Дайте-ка я угадаю, господин майор. Его превосходительство желает, чтобы я публично принес ему извинения. И наверняка на плацу, прямо рядом с флагштоком. Перед всем личным составом госпиталя. Правильно?
Соболев задержал дыхание на секунду. Ответил твердо:
– Совершенно верно. И я не вижу в этом ничего удивительного. Все-таки это вы виновник произошедшего.
Бушмарин отложил ветошь. Повернулся на стуле, теперь глядя прямо на Соболева. В голосе прорезались нотки, которых майор раньше не слышал – негромкие, но режущие.
– Ну уж нет, господин майор, позвольте с вами не согласиться, – Гусар говорил надменно, чеканя каждое слово. – Это господину полковнику не следовало разговаривать со мной в пренебрежительном и хамском тоне, который свойственен низшим чинам нашей армии, а уж никак не такому высокопоставленному офицеру, каковым он… себя считает. Олег Иванович оскорбил меня. И пусть сделал это не публично, я тем не менее считаю, что такой позор можно смыть только кровью.
Соболев почувствовал, как у него заныло под ложечкой. Он вошел в комнату, присел на стул у стены. Посмотрел на разобранный пистолет, потом на Бушмарина.
– Лавр Анатольевич, вы вот сейчас серьезно говорите? Двадцать первый век. Мы в зоне боевых действий. Какая может быть дуэль? Ну пойдите вы навстречу Романцову, покайтесь перед ним. Формально он прав. Вы отказались делать операцию той несчастной роженице, а теперь требуете сатисфакции. Вам не кажется такое поведение подлым?
Бушмарин побледнел. Не сразу, медленно, как будто кровь уходила из лица слоями. Он взял со стола рамку пистолета, повертел в пальцах, поставил обратно.
– На то, чтобы отказаться, у меня были свои причины. Я не считаю нужным вам их объяснять, господин майор. Это касается и всего остального. И от своих слов отказываться не собираюсь.
Соболев поднялся. Хотел сказать что-то еще – вразумительное, спокойное, врачебное. Вместо этого махнул рукой. Не глядя на Бушмарина, прошептал, не боясь, что за такие слова Лавр Анатольевич и от него удовлетворения потребует.
– Да пошел ты…
И вышел. Дверь закрылась с глухим стуком.
– Прихлебатель, – сказал Бушмарин в пустоту. – Подстилка полковничья.
Он снова взялся за пистолет. Собрал его до конца, заполнил магазин патронами, каждый из которых также очистил. На всякий случай, чтобы осечки не было, и гильзу не заклинило. Вставил магазин. Затем тщательно вымыл руки, почистил зубы и, довольный собой, лёг спать, не забыв завести будильник на пять часов утра, чтобы до выхода осталось время навести лоск. На свою первую в жизни (и он надеялся, что не последнюю, уж коль так пошло) Бушмарин собрался явиться гладко выбритым.
Соболев в своей комнате не спал. Сидел на кровати, смотрел в потолок. Хорошо, Катерины рядом не было, иначе тоже бы нервничала. Но она ничего не знала о том, когда состоится дуэль, и теперь находилась на смене. Мысль о том, что завтра утром двое офицеров будут стрелять друг в друга, не укладывалась в голове хирурга. Он перебирал варианты. Пойти к Романцову еще раз. Снова обратиться к психологу. Постараться самостоятельно объявить Бушмарина невменяемым и отправить на психиатрическое освидетельствование.
Но Соболев знал: ни один вариант не сработает. Романцов уперся – ему нужны были извинения, публичные, унизительные, чтобы Бушмарин на плацу перед всеми сказал «я был не прав». Сам Гусар уперся еще сильнее – он готов был умереть, но не извиняться. Штатного психолога, капитана Художникова с позывным Гоген, Дмитрий решил в дело не посвящать: не доверял. К тому же он многократно говорил сам: заставлять людей общаться с ним не имеет права, не говоря уже о принудительном тестировании. А без этого и на освидетельствование отправить Гусара было невозможно.
Соболев, который должен был предотвращать эту чушь по долгу службы и по человеческому разумению, чувствовал себя клоуном, которого заставили играть роль в чужом дурацком спектакле. Он лег в два часа ночи. Встал в пять. Спать не хотелось, и голова была тяжелая, как чугунная.
Утром следующего дня еще не рассвело. Небо над госпиталем было низким, без единой звезды. Две машины вышли из ворот одна за другой – первая с Соболевым и Романцовым, вторая с Бушмариным и Жигуновым. Дежурному офицеру Олег Иванович сказал кратко: через пару часов вернёмся, у нас важное поручение командования.
Ехали молча. Соболев смотрел в боковое стекло на проплывающие мимо кустарники, на редкие огни дальних строений. Романцов сидел рядом, выпрямившись, руки на коленях. Лицо у него было неподвижное, но под левым глазом дергалась жилка – мелко, нервно, предательски. Соболев заметил это и спросил:
– Олег Иванович, может, еще подумаете?
Романцов не повернул головы.
– Дмитрий, я уже все подумал. Вы с ним говорили. Он отказался. Какие еще варианты?
– Есть вариант развернуться и поехать обратно.
– Для меня нет.
Соболев вздохнул. Дорога шла между редких деревьев, потом нырнула в низину, затем поднялась на пригорок. За пригорком начиналась поляна, а за поляной – пруд. Он был выкопан неизвестно когда и неизвестно кем. Может, для рыбы, может, для полива. Вода в нем не пересыхала даже в жару: рядом бежал ручей, мелкий, но живой, и природа давно приняла этот рукотворный водоем на свой баланс. Теперь пруд жил сам по себе – тихий, илистый, с камышом по краям и с лягушками, которые замолкали при приближении людей, а потом начинали орать снова, будто ничего не случилось.
Вторая машина подъехала через минуту. Жигунов вылез первым – бодрый, выспавшийся, с интересом оглядывая местность. Бушмарин вышел следом, неторопливо. В правой руке он держал кобуру с пистолетом – штатную, армейскую. В левой – полевую медицинскую сумку. Положил её на капот, сам отошел к воде.
Романцов взглянул на прибывших, потом на Соболева. Тот кивнул – едва заметно, только для полковника.
– Ну что, товарищи офицеры? – сказал Жигунов громко. – Красота какая. Раньше, говорят, дворяне специально места выбирали – чтобы живописно. Чтобы секунданты потом в мемуарах описывать могли.
Соболев посмотрел на него с такой ненавистью, что Гардемарин осекся и убрал улыбку.
Согласно дуэльному кодексу – настоящему, дореволюционному, про который Соболев начитался в интернете – полагалось раскрыть перед дуэлянтами коробку с оружием. Чтобы доказать: пистолеты одинаковые, никем не подделаны, не модернизированы особым образом. Врач должен был осмотреть оружие и засвидетельствовать, что оно исправно. Секунданты – проверить боеприпасы.
Никто ничего этого делать не стал. У Бушмарина свой пистолет. У Романцова свой. Нечего тут проверять и осматривать. А присутствие врачей… Ну вот, так получилось: три хирурга и терапевт.
Соболев вышел вперед, встал между ними. Хотел начать официально, по-уставному, но слова не шли. Помолчал. Потом сказал просто, без нажима:
– Товарищи офицеры, я последний раз прошу вас примириться. Еще есть возможность прекратить весь этот... – он запнулся. Подбирал слово – нейтральное, правильное, не обидное ни для кого. Не нашел, – ...бессмысленный балаган, – закончил жестко.
Романцов посмотрел на Соболева, потом на Бушмарина. Вздохнул. Видно было, что он устал – не сегодня, не в эту минуту, а вообще, за много лет. Голос у полковника стал тихим, почти примирительным.
– Ну, в принципе, если капитан Бушмарин выполнит мое условие...
– Я ничего выполнять не намерен! – Гусар перебил грубо, рубящим тоном, как подают команду «отставить». – Ничего. И ни перед кем. Еще раз: я не извиняюсь и не отказываюсь от своих слов. Не прошу прощения. Мне было нанесено оскорбление, честь офицера запятнана, я намерен смыть его кровью своего противника!
Романцов вспыхнул. Лицо его налилось краской, жилка под глазом забилась чаще.
– Ну тогда будем стреляться. Черт бы вас побрал! И тот день, когда я принял вас в свой госпиталь, Бушмарин!
Он выхватил пистолет из кобуры. Держал его стволом вниз, палец вдоль спусковой скобы – правила безопасности соблюдал даже сейчас.
Соболев стоял между ними, чувствуя себя дежурным по столовой, которого втянули в разборку двух поваров. Он взял принесенную с собой обычную сапёрную лопатку, которую достал из багажника, и с силой воткнул в землю.
– Здесь барьер, – сказал он. – Никто за него не заходит. Сходитесь по команде. Стреляете до первой крови. После первого ранения дуэль прекращается. Насчёт медицинской помощи, полагаю, ни у кого сомнений быть не может.
Потом отошел в сторону. Жигунов остался стоять ближе к центру, потирая руки. Соболев хотел что-то сказать ему, но передумал. Бесполезно. «Смотрит на всё, как мальчишка на праздник. Балбес! Нашёл, чем забавляться!» – подумал зло.
Бушмарин и Романцов встали спиной друг к другу.
– Расходитесь, господа, – сказал Соболев, глядя в землю.
Они начали отсчитывать. Пятнадцать шагов каждый в свою сторону. Соболев считал про себя. Один. Два. Три. Бушмарин шел ровно, не оглядываясь. Романцов тоже, но его правая рука – та, в которой был пистолет, – чуть дрожала. Четыре. Пять. Шесть. Соболев заметил, что трава на поляне примята – видимо, ночью здесь прошел какой-то зверь, может, кабан. Семь. Восемь. Девять. Жигунов стоял как вкопанный, даже дышал, кажется, через раз. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Соболев вдруг подумал: интересно, как они будут объяснять это начальству? Два трупа офицеров посреди поляны с огнестрелами. «Господин генерал, они стрелялись на дуэли». Идиотизм. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.
– Стойте.
Они остановились. Развернулись.
Жигунов шагнул вперед, встал сбоку от линии огня. Голос у него звучал бодро, даже радостно – как у комментатора на спортивном матче, который уверен, что спустя несколько секунд одна из команд забьёт решающий гол.
– Господа офицеры! – сказал он звонко. – Стреляетесь до первой крови. Она смоет все обиды. После выстрелов – ни шагу вперед. Барьер не переходить. Если оба промахнулись – дуэль продолжается до результата. Если ранен один – прекращаем. Если ранены оба – тоже прекращаем. Вопросы?
Бушмарин молчал. Романцов тоже.
– Сходитесь!
Они начали движение навстречу друг другу. Медленно, но без колебаний, направив пистолеты друг на друга.
Соболев стоял в стороне, прикрыв лицо ладонью. Он не хотел смотреть. Не мог.
– Господи, какая дичь, – прошептал в пальцы.
Но всё-таки не выдержал и глянул сквозь щель между пальцами, против воли, как на запретное, от которого не оторваться. Жигунов, напротив, взирал на происходящее с откровенным восторгом. Стоял, не шевелясь. Для него это было не дичью – представлением, уникальным действом, которое разворачивается раз в жизни, и он имеет счастье видеть его из первого ряда. Он даже рот приоткрыл, будто боялся пропустить звук.
Десять шагов. Девять. Восемь.
Бушмарин прищурился, целясь. Романцов сделал то же самое. Стволы смотрели друг на друга, черные круги на концах, ничего больше.
Семь шагов. Шесть.
Соболев зажмурился. Открыл снова. Не смог зажмуриться.
Пять. Четыре. Три.
– Стреляйте же, товарищи офицеры! – выкрикнул Жигунов, не выдержав напряжения.
Выстрелы раздались почти одновременно. Сухие, короткие, как щелчок плетью по воздуху. Эхо ударило от деревьев, перекатилось через пруд, затихло где-то в низине. Две гильзы с шипением упали на мокрую прошлогоднюю траву. В воздухе запахло сгоревшим порохом. Соболев стоял и тяжело дышал, плотно зажмурившись. Так же часто рядом вдыхал воздух Гардемарин.