В общем, я как мог привёл себя в порядок, взял матерчатую чёрную сумочку с вышитыми на ней бусинками, которая словно дожидалась меня на крючке в чулане.
Такие сумочки сейчас снова в моде: каждое пространство её вышито разноцветными бусинками, которые составляют цветочный узор. Только раньше с такими сумочками ходили бабушки в деревне за хлебушком, а сегодня — модницы в городе.
Именно с такими мыслями я вышел на крыльцо. На минутку я остановился в сенях, кинув мимолётный взгляд на лаз на чердак и вспомнив, что сегодня надо бы туда непременно слазить. Потом я вышел на крыльцо и тоже на минутку задумался.
Дилеммой моих мыслей было — запирать ли основную дверь на амбарный замок или запереть только крылечко? Но уж больно замочек на крылечке был игрушечным, да и техника в доме, привезённая с собой в рюкзаке, стоила больших денег и была для меня крайне важна. Поэтому я решил не искушать судьбу и навесить всё же амбарный замок на дверь в сени.
Начало рассказа тут.
Предыдущая серия тут.
С чувством выполненного долга я оставил Рыжего (я так стал называть своего рыжего кота) в доме, выпорхнул на крыльцо и, навесив уже легонький замочек на крыльцо, побежал в сторону магазина, умывая кроссовки в утренней росе по зелёной травке.
Раньше в магазин я ходил напрямую со стороны огорода, но теперь дорожка эта заросла, ввиду того что все уже “облагородили” свои участки заборами из профлиста и преградили эту дорожку. Поэтому пришлось идти по улице, которая также была с правой стороны огорожена двухметровым профлистовым забором.
К слову сказать, вид эти заборы портили феноменально. Я шёл и вспоминал, как красиво тут было без всех этих заборов. Вот на этом месте было раскидистое широкое дерево, которое давало тень для игры даже в обеденный зной…
Так я замечтался и не заметил вышедшего ко мне навстречу мужичка лет пятидесяти пяти - шестидесяти — широкоплечего, округлого, с вываливающимся поверх штанов пузом и недобро на меня смотрящего. Ростом тот был сантиметров на 10 меньше меня, около 175, коренастый, склонен к полноте. На голове его была набекрень надетая кепка, на ногах — резиновые сапоги и почему‑то утеплённые штаны, а на теле — красная рубаха в чёрную клеточку.
Мужик стоял, подперев своими большими ручищами бока, и недобро смотрел на меня исподлобья, перегородив дорогу. Я из приличия кивнул ему головой и было хотел обойти его стороной, но тот живо переместился приставным шагом в мою сторону и снова перегородил мне дорогу.
— Тебе чего тут надо?! — бросил он мне с вызовом, даже не здороваясь со мной хотя бы ради приличия.
— А вы со всеми незнакомцами так разговор затеваете, уважаемый?! — не менее остро, но без гнева в голосе проговорил я.
— Отвечай, собака, когда с тобой по‑людски разговаривают, а то ведь можно и другим манером с тобой побеседовать! — Мужчина сильным властным движением схватил меня за шиворот рубахи, как маленького котёнка, и с интересом меня осматривал, словно пойманного кролика. Он явно чувствовал себя тут полновластным хозяином, а меня считал чуть ли не захватчиком своей земли или каким‑то вором.
От неожиданности я стушевался: я не привык к такому обращению с собой, а это выходило за все рамки человеческого общения.
— Уж не в той ли утлой развалине ты поселился?! — поведя взглядом на бабушкин дом, кивнул мужчина.
И тут как‑то взыграло во мне ретивое, чего я раньше в себе не замечал. На вид я был хоть и высок, но долговяз и хил по своему телосложению (мышцами объёмными не обладал), но тут моя левая рука, словно не моя, как цапнет этого мужичонку, да как вцепится в его бычью шею! Мужик аж остолбенел от неожиданности.
А я испытывал странные ощущения этой своей покрасневшей левой рукой. Сейчас объясню какие, только перед этим расскажу дорогому читателю, что случался у меня такой феномен именно с левой рукой. По жизни я был всегда правшой, писал правой всегда (и даже не пытался писать левой), но в какие‑то экстремальные моменты жизни именно левая рука становилась какой‑то поразительно вёрткой и сподручной, что ли.
Именно в эти моменты я ей управлял так, как даже правой со своей основной рукой совладать бы не смог.
Некоторые леворукие навыки со мной были постоянно: например, что‑то поймать на лету или держать руль велосипеда одной рукой мне сподручнее именно левой. А в моменты испуга или повышенного волнения моя левая рука словно оживала, будто в моём мозге появлялся кто‑то второй, кто брал на себя управление именно этой рукой.
И вот, схватив своего обидчика за шею, я словно высокочувствительный сканер прочувствовал тело своего оппонента: ощутил его грузность, одышку, повышенное сердцебиение и тупую ноющую боль в правом подреберье. Это было со мной впервые. Я уже не испытывал страха перед этим человеком — лишь лёгкую нотку удивления к своему новому состоянию.
Я держал этого здорового мужчину без каких‑либо физических усилий — этого здоровяка за шею своими слабыми музыкальными пальчиками, знающими из нагрузок лишь лёгкие кнопочки на клавиатуре ноутбука. И тот стоял неподвижно, даже не пытаясь вырваться из моей хватки. Да, он всё ещё на автомате держал меня за куртку, но это было, вероятно, от забывчивости и удивления. Он смотрел на меня ошарашенными, широко открытыми серыми глазами и… помалкивал, тело его дрожало от каких-то волно, издаваемых моей левой рукой.
А я, словно какой‑то естествоиспытатель, чувствовал всё его тело как своё, заглядывая в каждый его уголок. Вдруг я ткнул указательным пальцем правой руки ему в правое подреберье и потом, неожиданно для себя, сказал:
— Пить тебе надо меньше.
А тот как скрючился, мгновенно отпустил меня и скривился, будто я его с огромной силой ударил.
— Ты чего? Больно же! Я тебя не трогал даже, а ты меня кулаком? И откуда в тебе сил столько, хилый? — проговорил мой обидчик.
— Я к тебе лишь указательным пальцем притронулся — и всё, а ты сам от меня шарахнулся! — лишь проговорил я, уже более не чувствуя параметров организма своего собеседника.
— Нет, ты мне вдарил! — обиженно проговорил он.
— Я же тебе говорю, любезный: я тебе до подреберья указательным пальцем дотронулся — и всё. А ты шарахаешься от меня, как ненормальный, — лишь проговорил я.
— Нечего тут тебе делать! Это моя территория, и место это непроходное! — уже без энтузиазма проговорил мужчина.
— Как это «непроходное»? Эта дорога всю жизнь была проходной. И как же мне тут из дома в село выходить? По воздуху, что ли, летать? — удивился я.
Я уже более не опасался этого мужчины: злости в нём больше не было, а была какая‑то боязнь и непонимание того, что между нами произошло.
— Нечего тебе тут делать! Уезжай. Моя эта земля наполовину, а наполовину — Семёна Семёныча! — мужчина показал на зелёный прабабкин дом рядом с моим.
— Мы тут этот хутор пополам поделили: половина его, половина моя. И мостик через овраг разобрали, чтобы с той стороны через нас никто не ходил. Хотели забор поставить со стороны оврага, только денег много надо — на том и порешили! — начал рассказывать мне мужчина.
— Как тебя звать‑то, болезный? — почему‑то именно так я обратился к мужику.
— Митрич… — как‑то понуро посмотрел на меня тот.
— Так ты думаешь, что Коробков дом купил и решил, что весь наш пустырь твой? — хмыкнул я.
— Откуда ты знаешь про Коробков дом? — удивился Митрич.
— Оттуда… Я этот дом давно знаю, с самого детства, и бывших жителей его знаю. А тот дом, я указал на старинный дом, обитый зеленым железом, — это наш родовой дом, так же, как и этот зелёный: тут моя прабабка жила, и дед тут мой родился.
— И ты мне теперь хочешь запретить тут ходить? — рассмеялся я.
— Да! Нечего тебе тут делать. Собирай манатки и шуруй отсюда, а то сожгу я твою хатку, как пить дать, сожгу! — уже мне вслед кричал Митрич.
Я уже шёл дальше, не обращая внимания на своего разошедшегося соседа, но от последних его слов я остановился, медленно повернулся к нему и неожиданно для себя сказал:
— Ты, болезный, меньше нервничай, а то прыщ на попе вскочит, да такой, что сидеть больно будет! — проговорил я спокойно.
—Нашел чем пугать меня? - кричал вслед Митрич.
—А еще околесицу будешь стихами говорить, раз такой непонятливый! - проговорил я.
Митрич было хотел что-то мне во след, но у него лишь вылились изо рта похабные частушки, которые я никогда в жизни не слышал:
“У меня трусы в горошек - хороши да хороши!
Привязались ко мне девки: покажи да покажи!”
Я увидал как Митрич после этих слов, закрыл свой рот рукой и кабанчиком побежал в дом, а я почему-то рассмеялся и с таким настроением пошёл дальше в магазин.
Я шёл и думал, как же так получилось, что широкий, здоровенный и разъярённый мужчина не смог со мной совладать. И ведь правда: я лишь пальцем легонько его прикоснулся, а он отпрыгнул от меня, как от шила. А эти частушки? Откуда они в нем? Я же ему сам погрозился, и не прошлом минуты…
Всё это было очень странно…
Выйдя с нашей улицы, я повернул направо. С левой стороны виднелась школьная котельная и здание двухэтажной школы с прилегающей территорией, а также бывшая базарная площадь, о которой я рассказывал читателю в предыдущих частях. По правую сторону шла отсыпанная щебнем и асфальтной крошкой улица, которая теперь была сплошь застроена домами. Тут был и родительский Серёгин дом, рядом с которым мы с Серёгой играли в детстве, а за двором которого до сих пор стояла школьная водонапорная башня. Башня совершенно не постарела, разве что чуть больше ржавчины проступило на её вершине. На самой башне я увидел аиста.
«Добрый знак», — подумал я про себя и, улыбнувшись, прошёл мимо.
Я помню эту дорогу ещё грунтовой. Грунты тут лёгкие, песчаные, поэтому даже в дождь тут не было грязи. Именно по этой дороге с бабушкиной сумкой я раньше ходил в сельмаг за хлебом и мороженым. Вот и сейчас я шёл купить тот самый хлеб из детства.
Это был старый центр села. Раньше тут было два магазина, построенных по типовому проекту советских сельмагов. Стены их были из бетонных плит, облагороженных какими‑то камушками, — большие деревянные окна, пологая односкатная кровля.
Справа был продовольственный магазин, а тот, который слева, — хозяйственный; в 90‑е его закрыли и разобрали. Сейчас на его месте были небольшие хозяйственные магазинчики.
Старый продуктовый сельмаг, к моему удивлению, работал. Я зашёл внутрь, и моё сердце заколотилось. Но тут всё было так же, как и раньше: даже запах свежеиспечённого хлеба был тот же. Справа были деревянные стеллажи для хлеба, тут же — витрина и прилавок с кассой. А вот слева некогда большое пространство магазина было искусственно ограничено стеллажами с продукцией. Видимо, такого пространства было излишне много, учитывая резко сократившийся ассортимент продукции «сельповского» магазина.
Продавца не было на месте. Я неспешно походил по магазину, оглядывая привычные моему взгляду интерьеры, и уже было хотел выйти, как, чуть не столкнувшись со мной нос к носу, в магазин буквально запорхнула молодая девушка лет 24 — и у меня перехватило дыхание.
Она была высокая, стройная, с копной светлых длинных волос, которые развевались за её спиной, будто подхваченные порывом ветра. Волосы были такие светлые, почти льняные, с лёгким золотистым отливом — казалось, они ловили и удерживали каждый лучик солнца, пробивавшийся сквозь пыльное окно магазина. Несколько прядей выбились из общей массы и падали на лицо — она машинально откинула их лёгким движением головы, и этот простой жест почему‑то заставил моё сердце забиться ещё чаще.
Голубые глаза — ясные, прозрачные, как родниковая вода, — смотрели чуть удивлённо, словно она сама не ожидала так стремительно ворваться в помещение и чуть не столкнуться со мной. В этом взгляде было что‑то обезоруживающее: ни капли раздражения, только лёгкая растерянность и какая‑то детская непосредственность.
— Ой, простите! — произнесла она звонким, чистым голосом, и от звука этого голоса по спине пробежали мурашки.
Она улыбнулась — просто, открыто, без тени наигранности, — и в уголках её глаз собрались крошечные лучики‑морщинки. Эта улыбка будто осветила весь магазин: тусклые лампы, старые стеллажи, пыльное окно — всё вдруг стало неважным, второстепенным.
Я стоял, заворожённый, и не мог отвести взгляда. Её движения были лёгкими, почти невесомыми: она поправила халат, оправила волосы, бросила короткий взгляд в сторону прилавка — и каждый жест казался мне невероятно притягательным. В ней не было ни капли кокетства, никакой нарочитой красоты — только естественная, живая прелесть, от которой перехватывало дух.
— Чем могу помочь? — спросила она, и я вдруг осознал, что стою посреди магазина, растерянный, сбитый с толку, и даже не помню, зачем сюда зашёл.
«За хлебом, — мелькнуло в голове. — Я пришёл за хлебом». Но сейчас это казалось такой мелочью, такой нелепой формальностью по сравнению с тем, что я почувствовал в этот миг.
— Да… да, пожалуйста, — только и смог вымолвить я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Буханку чёрного, если можно.
А сам думал лишь о том, как бы продлить этот момент — остаться здесь, рядом с ней, смотреть в эти удивительные голубые глаза и слушать её голос, который, казалось, навсегда отпечатался в моей памяти. Я понял одно: я пропал. Всего несколько секунд — а я уже влюблён без памяти в эту девушку с удивлённым взглядом, светлыми волосами и улыбкой, которая, похоже, перевернула весь мой мир.
— Что‑то ещё? — проговорила она.
— Да, мне ещё буханку чёрного, я забыл — мне нужно три буханки! — Я не видел себя со стороны, но, судя по её взгляду, моё смятение вызывало у неё улыбку. Наверное, не я один терялся при виде такой красивой девушки.
— Так почему же одну? Если вам всего три буханки нужно, значит, вот вам ещё две буханки чёрного, держите! — удивлённо проговорила она.
— Извините, не знаю, как вас зовут… — совсем смутился я, понимая, что сейчас всё и закончится тремя буханками, а мне совершенно не хотелось уходить.
— Вы и так смущены, а если я ещё имя своё назову… — хихикнула продавщица.
Но я ждал и упорно смотрел на незнакомку и улыбался, даже не думая её отпускать. Благо, никого в магазине больше не было, и никто не мог обвинить меня в том, что я задерживаю очередь.
— Агния! — наконец‑то проговорила она.
— Барто?! — как‑то на автомате спросил я.
— Ну вот… Я же говорила… Вы ещё и смеяться вздумали… — видимо, обиделась Агния.
— Нет, что вы, Агния, просто редкое имя. И я лишь одну Агнию знал, и то заочно… И разве это обидно, если тебя сравнили с великой поэтессой?
Агния лишь пожала плечами: видимо, она поняла, что я и не думал смеяться над её именем.
— Ну так что же, можете оплачивать, поклонник детской поэзии! — снисходительно и даже, мне показалось, немного игриво проговорила Агния.
— Знаете, я бы крупы каких‑нибудь взял, гречку, например, и тушёнки, можно ещё рыбных консервов… — проговорил я.
— Зайдите по соседству в магазин: там тушёнка есть хорошая, и гречка там свежая. А то у нас в основном за хлебом идут, остальное залеживается! — проговорила Агния.
— Спасибо за заботу! — проговорил я.
— У вас всё? Если всё, то давайте оплатим хлебушек, и я пойду — мне на обед надо! — проговорила она.
Я кивнул, оплатил три буханки картой, сунул хлеб в сумку и вышел из магазина. Агния тут же выбежала за мной, быстрее закрывая дверь магазина на замок.
— А не знаете, генератор где‑то купить можно? — не отставал я от девушки.
— Строитель, что ли? — уже более буднично спросила она.
— А разве не похож? — проговорил я.
— Вон магазинчик: там вся бензотехника. А лучше на маркетплейсе закажите — в наших магазинах больно ценники накручивают, но зато надёжную технику продают. Отец у меня сначала в магазинчике смотрит, а потом на пункт вывоза заказывает! — Девушку как‑то сразу отпустило оттого, что я строитель.
— Спасибо, Агния! — проговорил я.
— И надолго к нам? — вдруг в самый последний момент остановилась она и обернулась. Взгляд её был серьёзен, хотя она тут же улыбнулась, скрывая свою озабоченность длительностью моего пребывания здесь.
— Надолго. Завтра опять к вам за хлебом приду! — проговорил я и направился сначала всё же в продуктовый, а потом уже в хозяйственный.
Правда, в продуктовом я много набирать не стал, учитывая, что идти мне не близко. Взял десяток яиц, пекинской капусты, гречки в пакетиках, несколько помидоров в упаковке, сыра, масла растительного и сливочного, соли и сахара.
А вот с генератором мне повезло. В хозяйственном мне хозяин предложил неплохой переносной компактный вариант на 3 кВт — малошумный и с функцией работы в экономичном режиме.
— Для вас отличный вариант: не сильно габаритный, холодильник с телевизором и светом точно потянет, плюс ещё запас останется. И не надо вдвоём его ворочать, как эти старые. Берите: у меня один «умник» заказал, а забирать не стал — передумал. Так что по отпускной цене продаю, но все берут старинные, здоровые! — уговаривал меня хозяин магазинчика.
Продавец был так рад, что я наконец‑то куплю у него залежалый товар, что бонусом отмерил мне 10 метров провода в мягкой белой оболочке.
— У тебя бензин‑то есть? К нему бензин полагается! Если флягу у меня купишь 10‑литровую, я тебе по‑свойски бензинчика плесну! — проговорил Аркадий.
Я ещё к генератору в подарок Аркадий мне сунул литр полусинтетики:
— На, я в него уже заправил масло для обкатки. Первые 5 часов откатаешь на минимальной нагрузке, потом вот это влей. Этой бутылочки тебе на два раза хватит. Менять будешь через 15 часов — это оптимум, — проговорил мне довольный Аркадий.
Ну и вишенкой на торте было то, что мужчина любезно согласился всё это отвезти до дома.
Вот с таким скарбом — с генератором и продуктами — я вернулся к себе домой. Митрич больше ко мне навстречу не выходил, видимо, побаивался. Да и ну его, а то уж больно сосед обнаглел. А мне надо было как‑то обживаться.
Все анонсы, уведомления о новых публикациях на канале, и что осталось за кадром Дзена доступны в Авторском канале Сергея Горбунова в МАКСе.
Книга Сергея Горбунова "Сельский знахарь" уже на ЛитРес.
Продолжение тут: