***
***
На следующее утро, едва солнце позолотило верхушки деревьев и туман над лугом начал редеть, таять под тёплыми лучами, Маша и Егор отправились в лес. Взяли с собой по корзинке для виду, чтобы люди лишнего не спрашивали, куда это они вдвоём собрались спозаранку. Шли неспешно, по тропинке, что вилась за огородами, потом сворачивала в берёзовую рощу, а оттуда — в самую чащобу, туда, где даже птицы пели иначе, глубже, таинственнее.
Говорили обо всём. Егор рассказывал о своём сиротстве: как рано остался без отца, как мать не выдержала лиха и ушла следом, как подобрал его боярин, приголубил, вырастил, ремеслу ратному обучил, на ноги поставил. В голосе его не было горечи, только тихая, спокойная благодарность человеку, который заменил ему отца. Маша слушала, не перебивая, и видела перед собой не сурового дружинника, правую руку сотника, а того маленького, перепуганного мальчика, каким он когда-то был, такого же потерянного, такого же ищущего тепло и защиту, какой была она сама много лет назад.
А потом заговорила она. Вспомнила, как спасли её от смерти мама Варвара и братья — не кровные, но ставшие роднее всех на свете. Как выхаживали, как отогревали, как учили заново верить людям. Как полюбили, как приняли в дом, как никогда не дали забыть, что она — своя, родная, дочь.
Лес вокруг шумел, листва шелестела, перешёптывалась, и в этом шорохе было что-то древнее, одобрительное, будто сама земля слушала их разговор и радовалась.
Остановились на небольшой поляне, где мох стелился мягким ковром, а сквозь кроны пробивались золотые лучи. Маша повернулась к Егору, посмотрела ему прямо в глаза — спокойно, открыто, без страха и без кокетства.
— Но всё же, прежде чем ты примешь решение, — сказала она, и голос её звучал ровно, как струна, натянутая до звона, — ты должен обо мне всё знать, Егор. Слухов обо мне ходит немало. И ведьмой, и колдуньей обзывают. Знаю, слышала. И знаю, что до тебя эти разговоры тоже доходили.
Он хотел возразить, но она подняла руку, останавливая.
— Это неправда, — сказала она твёрдо. — Не ведьма я и не колдунья. А правду я тебе расскажу сама, всё, как есть. Если примешь, буду тебе женой до последних дней твоих. Детей рожу, дом вести буду, в радости и в горести рядом буду. Не примешь, то, что ж, не судьба. Ты не обижайся, и я не обижусь. Всякому своя дорога.
Завтра меня не теряйте, беру выходной. Рада буду нашей с вами встрече послезавтра. Не теряйтесь!!!!
Она замолчала, давая ему время. Егор смотрел на неё, и в глазах его, светлых, живых, не было ни тени сомнения. Только тепло, только та глубокая, мужская уверенность, которая не нуждается в словах.
— Говори, — сказал он просто.
И тут, прежде чем Маша успела открыть рот, перед ними, откуда ни возьмись, возникла фигура. Сначала согбенная, в чёрном платке, опирающаяся на клюку. Древняя старушка, каких и в деревне-то не осталось, лицо в морщинах, руки узловатые, спина колесом. Егор, не раздумывая, поклонился в пояс, как учили с детства кланяться старшим, чьи бы они ни были - свои, чужие, люди или нелюди.
— Доброго дня, бабушка Марфа, — сказал он почтительно.
— И тебе доброго, — ответила старуха.
Но голос её был не старческий, не шелестящий, а молодой, звонкий, как лесной ручей, как птичья трель на заре. Егор выпрямился и замер.
Перед ним стояла не согбенная старуха. Перед ним стояла молодая женщина — высокая, статная, с русой косой, перекинутой через плечо, и глазами зелёными, яркими, как молодая весенняя трава. Те же глаза, что у Маши, но ещё глубже, ещё древнее, ещё светлее. От неё веяло такой силой, таким спокойным, вековым могуществом, что у Егора перехватило дыхание и ноги сами собой сделали шаг назад.
— Берегиня, — ахнул он, и голос его, обычно твёрдый, дрогнул.
— Верно, Егорушка, — кивнула женщина, и в улыбке её мелькнуло что-то материнское, тёплое. — Не бойся, я не кусаюсь.
Она перевела взгляд на Машу, ту самую, что стояла рядом, сжав корзинку так, что побелели пальцы, и улыбнулась ей — светло, ласково.
— Только кровь берегинь и в Маше есть, — продолжала Берегиня, обращаясь к Егору. — Когда проживёт она жизнь человеческую, долгую, счастливую, придёт пора, и покинет она мир людей. Уйдёт в лес, станет Берегиней, как я, как те, кто были до меня. Но это не скоро, Егор. Очень нескоро. А пока… пока она — твоя ровесница, твоя суженая. И сила в ней немалая уже сейчас. Чувствуешь?
Егор смотрел на Машу. На её зелёные глаза, на спокойное, открытое лицо, на то, как она стоит — прямая, лёгкая, как берёзка, и как лес вокруг неё затихает, прислушивается, будто ждёт её слова. И понял вдруг, что знал это всегда. С первой встречи, с первого взгляда. Знал, что она необычная, что в ней есть что-то такое, чему нет названия в человеческом языке. И это не пугало его. Наоборот — притягивало, манило, заставляло сердце биться чаще.
— Знаю я, — сказал он, и голос его окреп, стал твёрдым, как сталь его меча. — Люди баяли об этом, слухи ходили, но я не верю слухам, я верю глазам своим и сердцу. А сердце говорит: Маша не ведьма, не колдунья, а светлый человек. И дар её - не проклятие, а благословение. Люблю я Машу, и принимаю её вместе с её даром. Какая есть, такая и нужна.
Берегиня посмотрела на него долгим, испытывающим взглядом. В глазах её, зелёных, глубоких, отражался весь лес: и деревья, и небо, и что-то ещё, такое древнее, что у Егора замерло сердце. Но он не отвёл глаз, выдержал, и она, удовлетворённая, кивнула.
— Тогда благословляю вас, — сказала она, и голос её разлился по лесу, наполняя каждую ветку, каждый листок, каждую травинку теплом и светом. — На жизнь совместную, долгую и счастливую, на деток умных и красивых, здоровых и добрых, на дом полную чашу, на любовь, которая не угаснет до самой смерти.
Она подняла руку, и над поляной, над их головами, вспыхнул золотой свет: мягкий, тёплый, не ослепляющий, а ласкающий, как материнская ладонь. Егор и Маша поклонились низко, до самой земли, чувствуя, как этот свет проникает в самую душу, оставляя там что-то чистое, светлое, навсегда.
Когда они выпрямились, поляна была пуста. Только ветерок — лёгкий, тёплый, пахнущий мятой и медом — обнял их, пробежал по волосам, по щекам, по плечам, и листики вокруг, сорвавшись с веток, закружились в медленном, плавном танце. Золотые, багряные, ещё зелёные — они падали на землю, устилая её мягким ковром, и в этом кружении было что-то праздничное, свадебное, обещающее счастье.
— Ты не передумал? — спросила она тихо.