***
***
Зайдя во двор, Егор не стал раздеваться, не прошёл в горницу, стоял посреди утоптанного двора, широко расставив ноги, и лицо его было такое, что холоп, вышедший навстречу, попятился и втянул голову в плечи.
— Агафью ко мне, — сказал Егор, и голос его, негромкий, резанул тишину, как нож по сыромятной коже.
Холоп метнулся в дом, и через минуту из сеней, оправляя платок, вышла Агафья. Лицо у неё было бледное, глаза красные, видно, не спала ночей, но сейчас она старалась держаться, улыбалась, только улыбка выходила кривая, натянутая, как ветхая тряпица, которую вот-вот разорвёт.
— Егорушка, — заговорила она, ещё не дойдя до него, ещё не понимая, с чем он пришёл, но уже чуя неладное, — что же ты Настеньку не забрал? Я вся истосковалась, места себе не нахожу. А как забрать у этой колдовки? Силы не равны, она…
— Кто Настю избивал? — перебил Егор, и голос его прозвучал ровно, но в этой ровности было столько силы, что Агафья осеклась на полуслове, будто наткнулась на невидимую стену.
— Никто, — выдохнула она, и глаза её заметались, забегали по сторонам, ища спасения, но вокруг был только двор, только плетень, только небо высокое, ясное. — Наговоры это, Егорушка. Напустили на тебя, на меня, на весь дом. Девка та, Машка, она ведьмовством занимается, людей портит. Сам посмотри: Митрич сгинул, меня вот оболгали, Настеньку отняли…
— Не ври, Агафья, — Егор шагнул к ней, и она невольно попятилась, наткнулась спиной на стену сеней, замерла, как мышка перед котом. — Лекарка Настасья подтверждает: рёбра с трещинами, синяки старые и новые, ссадины. Да и Глеб не тот человек, который клевещет, я его с малолетства знаю, он слова попусту не скажет. Если сказал, значит, так и есть.
Агафья всхлипнула, всхлип получился тонкий, жалобный, и она, не выдержав, рухнула на колени прямо в дорожную пыль. Платок сполз с головы, волосы рассыпались по плечам, и вся она стала маленькой, жалкой, ничтожной.
— Прости, Егорушка, — запричитала она, хватая его за руки, за край рубахи, пытаясь поймать взгляд. — Прости, глупую, не уследила. Няньки эти, они всё не так делали, я недоглядела. Но я исправлю, всё исправлю, больше никогда, пальцем не дам тронуть, своим телом закрою, только прости…
Она тянулась к нему, плакала, и слёзы, смешиваясь с пылью, оставляли на щеках грязные полосы. Егор смотрел на неё сверху вниз, и лицо его было непроницаемо, только желваки ходили на скулах, да руки, опущенные вдоль тела, сжимались в кулаки.
— Не надо, Агафья, — сказал он наконец, и голос его, усталый, глухой, прозвучал как приговор. — Хозяйка ты добрая, спору нет. Хозяйство ведёшь, порядок любишь, за это спасибо, но к ребёнку не подходи больше никогда.
Он помолчал, давая словам осесть, улечься в тишине.
— Выгонять не буду, — продолжал он, и Агафья, затаив дыхание, подняла на него мокрые, надеющиеся глаза. — В память о жене оставайся, смотри за птичницами, за хозяйством, за домом.
Агафья хотела что-то сказать, но он поднял руку, останавливая её.
— И да, — сказал он, будто вспомнил о чём-то неважном, второстепенном. — Где Митрич?
Агафья замерла. Лицо её, только что надеющееся, померкло, будто туча набежала на солнце. Она медленно поднялась с колен, поправила платок, отвела глаза.
— Сгинул он, — сказала она глухо, и в голосе её не было ни следа той мольбы, что звучала минуту назад. Только глухая, тяжёлая тоска. — Ушёл в лес и не вернулся. Искали, но не нашли, будто сквозь землю провалился.
Егор кивнул, принимая слова, и в этом кивке было что-то такое, от чего Агафья поёжилась. Он не стал расспрашивать, не стал допытываться, только задумался на миг, глядя куда-то в сторону леса, где за деревьями, за оврагами, за болотами, скрывалось то, что никто не мог найти.
— Ушёл и ушёл, — сказал он негромко, будто сам себе. — Жалко, конечно, как любого человека, но жизнь она такая: кто уходит, кто остаётся.
Он повернулся и пошёл к дому, оставив Агафью одну посреди двора. Она стояла, глядя ему вслед, и в глазах её, ещё недавно полных слёз, разгоралось что-то чёрное, глухое, но Егор не видел этого. Он уже думал о другом.
Дела, заботы навалились сразу, как только он переступил порог. Холопы ждали с отчётами, сотник вызывал для разговора, нужно было разобрать обоз, пересчитать добычу, наказать виноватых, пожаловать отличившихся. Дни мелькали, как спицы в колесе, и только вечерами, когда солнце клонилось к закату и длинные тени ложились на землю, он позволял себе передышку, шёл к кузнецу, возился с Настенькой.
Девочка пока оставалась у Глеба с Варварой. Егор не забирал её, сам не мог бы объяснить, почему. Домой, конечно, надо, отец он или нет? Но каждый раз, когда он собирался сказать: «Забираю», что-то останавливало. Может, тихий, спокойный взгляд Маши, которая не спешила отдавать малышку, не хватала за рукав, не требовала, не уговаривала, просто ждала. А может, он сам искал повод заходить сюда снова и снова, потому что в доме кузнеца было не так, как у него, пахло травами и покоем. Там было место, где он мог забыть о походах, о крови, о приказах, о том, что надо быть сильным и жёстким, потому что слабость - смерть. И Маша… Маша запала ему в душу, сама того не ведая.
А она не опускала скромно долу очи, как учили девок в деревне, не отводила взгляд, когда он смотрел на неё. Смотрела прямо, открыто, и в глазах её, зелёных, глубоких, всегда теплилась улыбка: не насмешливая, не кокетливая, а спокойная, ровная, как свет в чистом окошке. Она не льстила, не заискивала, не пыталась понравиться, просто была. И этого было достаточно, чтобы Егор, взрослый мужик, прошедший не один поход, видавший и смерть, и кровь, и людское коварство, чувствовал себя мальчишкой, впервые стоящим перед девкой на посиделках.
Неделю он заходил по вечерам. Садился за стол, пил взвар, который она наливала, слушал, как она говорит с Настенькой, как перебирает травы, как смеётся над шутками Глеба. А когда темнело, она провожала его до калитки. Шли молча, и тишина эта была такой полной, такой родной, что не хотелось нарушать её ни словом, ни вздохом. У калитки он останавливался, она напротив, и они смотрели друг на друга. Егор хотел сказать что-то, но слова застревали в горле, и он только кивал, поворачивался и уходил, чувствуя её взгляд на своей спине.
На восьмой день он не выдержал.
Стояли у калитки, и луна, полная, жёлтая, выкатилась из-за леса, залила всё вокруг серебряным, зыбким светом. Маша подняла на него глаза, и в них отразилась луна, и звёзды, и что-то ещё, такое далёкое и манящее, что у Егора перехватило дыхание.
— Маша, — сказал он, и голос его, обычно твёрдый, дрогнул. — Я не умею ухаживать. Да и не мальчик я уже, чтобы слова красивые говорить. Но… выходи за меня замуж.
Она не удивилась, не всплеснула руками, не опустила глаз. Стояла, глядя на него спокойно, и в улыбке её, чуть заметной, было что-то такое, от чего сердце его забилось быстрее.
— Подумаю, — сказала она, и голос её был мягок, но в нём чувствовалась та самая, древняя, неспешная мудрость, которой он не встречал ни в одной женщине. — Но сначала сходим со мной к бабке Марфе.
— К бабке Марфе? — переспросил он, и в голосе его мелькнуло недоумение.
Старая знахарка, что живёт на краю леса, к которой ходят только в самом крайнем случае. Говорили о ней разное: что она старше самых старых стариков, что помнит то, чего никто не помнит, что лес ей открыт, как дом родной.
— К ней, — кивнула Маша. — Утром, как рассветёт.
— Приду, — сказал Егор, не задумываясь.