***
***
Утро, проведённое в лесу, перевернуло всё. Слова, сказанные там, под сенью вековых деревьев, под благословением Берегини, упали в самую глубину души и пустили корни. И теперь, когда они стояли на той же тропинке, где ещё недавно расступился лес, а солнце пробивалось сквозь листву золотыми, дрожащими лучами, Егор вновь взял Машу за руки. Пальцы её были прохладными, но, когда он сжал их в своих ладонях, они сразу согрелись.
— Маша, — сказал он, и голос его, обычно твёрдый, как хорошо прокованная сталь, сейчас звучал тихо, почти неслышно, будто он боялся спугнуть это мгновение. — Выйдешь за меня?
Вопрос повторил тот, что уже звучал вчера у калитки, но теперь в нём не было той торопливой, почти отчаянной решимости, с какой он бросал слова в ночную тишину. Теперь в нём была уверенность, надежда и что-то ещё, такое глубокое, что Маша, глядя в его светлые, лучистые глаза, почувствовала, как сердце её наполняется теплом.
— Выйду, Егорушка.
Он привлёк её к себе — осторожно сперва, будто она была хрупкой, как первый весенний цветок, а потом крепче, надёжнее, так, чтобы чувствовала: теперь она за ним, как за каменной стеной. Поцелуй был горяч и нетерпелив, столько дней, столько вечеров у калитки, столько сдерживаемых слов и взглядов нашли в нём свой выход. Но в этом порыве не было грубости, только то жадное, нетерпеливое счастье, какое бывает, когда наконец сбывается то, о чём боялся и мечтал. Маша отвечала ему: робко сперва, а потом всё смелее, и лес вокруг них затих, будто и он, древний и мудрый, не хотел нарушать эту минуту.
— Люб ли я тебе? — спросил он, отстранившись на миг, заглядывая в её зелёные глаза, в которых сейчас, как в двух лесных омутах, отражалось небо, и солнце, и он сам.
— Люб, — выдохнула она, и этого слова было довольно. Довольно, чтобы понять: всё правильно, всё так, как должно быть.
Вернулись из леса они ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени легли поперёк деревенской улицы. Шли неспешно, взявшись за руки, и Настенька, выбежавшая навстречу, сразу заметила что-то необычное: папа улыбался, а Маша, её Маша, раскраснелась и улыбалась тоже. И смеялась чему-то, и глаза у неё блестели. Губы у обоих были припухшими от долгих, жарких поцелуев, но до большего пока не дошло, придет время всему, и нечего торопить счастье, когда оно само пришло в руки.
Проводил Егор Машу до самого крыльца. Настенька бежала впереди, распугивая кур, и голос её звенел на всю улицу. Глеб вышел из кузницы, вытирая руки промасленной ветошью, и взглянул на Егора, на Машу, на их счастливые, сияющие лица. И, кажется, всё понял без слов, потому что улыбнулся в усы и кивнул одобрительно.
— Ждите завтра сватов, — сказал Егор, и голос его прозвучал твёрдо, по-хозяйски. — За Машей приду. Честно, по-людски, со всем уважением.
— Будем ждать, — ответил Глеб, и в этом коротком ответе было всё: и согласие, и уважение, и радость за дочь.
Свадьбу сыграли шумную, весёлую, такую, что потом долго вспоминали всей деревней. Столы ломились от яств: хмельной мёд лился рекой, пироги с рыбой и мясом, жареные поросята, солёные грибы, мочёные яблоки, кисели и взвары — чего только не было. Гости веселились от души, пели песни, плясали до упаду, и даже старики, глядя на молодых, прослезились и вспомнили свою молодость. Егор, важный и счастливый, не сводил глаз с Маши, которая в свадебном наряде — в белой рубахе с красной вышивкой, в расшитом сарафане, с венком из полевых цветов в русой косе — была прекрасна, как сама весна. Водили хороводы, желали молодым совет да любовь, деток здоровых, да дому полную чашу.
Только один человек в этот день не радовался. Агафья сидела за дальним краем стола, прихлёбывала мёд и исподлобья смотрела на молодую жену. Лютым, полным ненависти взглядом провожала она каждое движение Маши, каждую её улыбку, каждое слово, обращённое к Егору. Губы её, плотно сжатые, белели, пальцы сжимали край скатерти так, что того гляди порвут. И в голове её, как змеи, вились чёрные, ядовитые мысли.
— И ребёнка забрала, и дом теперь отберёт. Всё под себя подгребёт. И Митрича… Митрича уморила. Не иначе как её рук дело. А они радуются, глупцы. Ничего, ничего… Время покажет.
Но никто не слышал её шёпота. Никто не видел её злых глаз. Слишком громко пели песни, слишком звонко смеялись гости, слишком счастливы были молодые.
Отгремела свадьба, отшумело веселье, и начались будни. Те самые, из которых и складывается настоящая жизнь: не праздничная, не нарядная, а тихая, ежедневная, наполненная заботами и радостями, маленькими и большими.
Настенька теперь ходила хвостиком за Машей. Куда Маша, туда и она. С утра до вечера вертелась рядом, помогала перебирать травы, подавала ухват, приносила яйца из курятника, а вечером забиралась к ней на колени и слушала сказки, пока глаза не слипались. Маша не прогоняла её, не говорила «отойди, мешаешь», как делала Агафья. Наоборот, привечала, учила, ласкала. И Настенька, чувствуя эту любовь, расцвела, стала смелее, голосистее, перестала бояться темноты и чужих шагов за дверью.
Завтра меня не теряйте, беру выходной. Рада буду нашей с вами встрече послезавтра. Не теряйтесь!!!!
Да и Егор теперь стремился домой, как только позволяли дела. С утра, едва рассветёт, он уже на ногах: то в кузницу, то к сотнику, то хозяйством заняться. Но как только солнце начинало клониться к закату, он ускорял шаг и почти бежал по улице, туда, где в окне горел огонёк, где пахло хлебом и травами, где ждала Маша. Рядом с женой он был счастлив — прямо светился, как медный самовар на солнце. И все в деревне видели это, и добрые люди радовались, а недобрые — завидовали, но Егору было всё равно. У него была семья. Настоящая, своя, выстраданная. И он ни за что на свете не променял бы это счастье ни на какие походы, ни на какую добычу, ни на какие богатства. Потому что богатство — оно в доме, где тебя любят и ждут. А у него теперь дом был полная чаша.