Часть 11. Глава 82
Тоня-Комбайн подошла к углу, где спала Медичка. Та лежала на животе, разметав по подушке редкие волосы, и мирно посапывала. Тоня опустилась на корточки, сунула руку под шконку. Пальцы нащупали холодный металл, обмотанный изолентой. Заточка была самодельной: кусок железки, заточенный о бетонную стену до остроты бритвы. Тоня вытащила её, сжимая в кулаке. Лезвие тускло блеснуло в скудном свете, проникающем из-под двери.
Всё тело её было напряжено, как сжатая пружина, но в движениях сквозила абсолютная, почти механическая уверенность. Она не сомневалась. Подошла к нарам Светланы и на секунду замерла, всматриваясь в темноту. Зрение в последние годы подводило её по вечерам (кажется, это называлось куриной слепотой, но Тоня об этом не знала), однако сейчас она, как ей казалось, видела достаточно хорошо, чтобы различить очертания тела под одеялом и определить, где находится сердце.
Тоня наклонилась. Её огромная тень, отбрасываемая тусклой лампочкой под потолком, накрыла спящую целиком. Она не слышала ни дыхания Светланы, ни собственного – только кровь шумела в ушах. Сделала резкий, короткий удар – тот, который отрабатывала когда-то в колонии для несовершеннолетних, куда попала в шестнадцать за тяжкие телесные. Тогда она била заточкой в бок учительнице, которая посмела сделать ей замечание на уроке. Учительница выжила, а Тоня получила ещё два года. Сейчас она действовала точнее. Опыт не прошёл даром.
Лезвие вошло в грудь Светланы Берёзки прямо в область сердца – глубоко, без малейшего сопротивления. Комбайн чувствовала, как металл достигает цели. Жертва дёрнулась – один раз, судорожно, как от удара током. Её глаза распахнулись, в них на мгновение мелькнуло что-то – не страх даже, а чистое, первобытное недоумение. Она открыла рот, но из горла вырвался только сдавленный, булькающий хрип. Руки её, лежавшие поверх одеяла, конвульсивно сжались, пальцы вцепились в ткань, но это было уже агонией, последним сигналом умирающего тела. Ни крика, ни борьбы – только этот короткий хрип, затихший так же быстро, как и возник.
Тоня выдернула заточку. Тёплая кровь хлынула на её пальцы, но она не обратила на это внимания. Она, сильно щурясь, смотрела на лицо Лепилки. Оно застывало, теряя последние признаки жизни. Глаза остекленели, рот приоткрылся, словно она хотела что-то сказать, но не успела. Вся сцена заняла не больше пяти секунд.
Тоня вытерла заточку об одежду убитой, тщательно, чтобы не осталось отпечатков пальцев. Потом так же тихо, крадучись, вернулась в угол камеры и сунула заточку обратно под шконку Медички. Та даже не проснулась, продолжала мирно посапывать, не подозревая, что несколько мгновений назад её спальное место стало хранилищем орудия убийства.
Тоня прошла к крану, старательно вымыла ладони, вернулась на свои нары, улеглась на спину, заложив руки за голову. Сердце колотилось, но дыхание было ровным. Она чувствовала странное, почти эйфорическое спокойствие. Всё сделано чисто и быстро. Никто не проснулся. Никто ничего не слышал. Завтра утром кто-то найдёт тело, поднимется крик, начнутся разбирательства.
Заточку найдут под шконкой Медички. Дура аптекарша, конечно, будет орать, что это не её, но кому какое дело? У неё мотив – она постоянно ссорилась с Берёзкой, всем в камере было известно, что Медичка страшно ревнует к новенькой из-за утраченного внимания Тони-Комбайн. Кукла подтвердит, что видела, как Медичка подходила к Берёзке вчера вечером. Пепел промолчит, как всегда. А сама Тоня будет делать вид, что спала всю ночь сном младенца.
Мысли текли медленно, тягуче. Тоня думала о том, как обрадуется Кривой. Она сделала для него большое дело. Убрала человека Бурана. Не где-то на воле, а прямо в камере, под носом у охраны. Это авторитет. Это вес. За это её не просто вытащат – её поднимут. Она войдёт в команду. У неё будет свой угол, свои люди. Больше никаких дурацких краж в магазинах, никаких мелких цацек. Она станет серьёзным человеком.
Уголовница представила, как расскажет об этом Кривому. Как он посмотрит на неё – не свысока, как этот адвокатишка, а с уважением. Как скажет: «В натуре, Тоня, красиво сработано. Пацаны одобряют». И все эти годы унижений, колонии и СИЗО, мелкие и нищие делишки – всё окупится. Она больше не будет ждать у моря погоды и играть чужие роли. Теперь она сама будет режиссёром.
Тоня закрыла глаза. Дыхание её стало ровным, глубоким. Сознание медленно уплывало в темноту, и последняя мысль, которая мелькнула перед тем, как она провалилась в сон, была о том, что теперь всё будет по-другому. Кривой не забудет её услуги. И когда она выйдет на свободу, то покажет всем, кто такая Тоня-Комбайн. Не просто толстая уголовница с дурацкой кличкой, а та, кто смогла ударить Бурана там, где он не ждал.
Она безмятежно заснула, и её тяжёлый, мерный храп вскоре слился с храпом остальных. В камере снова воцарилась тишина – та самая, тюремная, которая никогда не бывает настоящей, потому что в ней всегда есть что-то, что нарушает её покой. Сегодня этим «чем-то» была смерть. Жертва Тони лежала на своей шконке с открытыми глазами, уставившись в потолок, и её остекленевший взгляд уже ничего не выражал. Кровь, медленно пропитывающая футболку и тонкую казённую простыню, растекалась тёмным пятном, которое в полумраке казалось почти чёрным.
***
Кукла проснулась первой – её разбудила собственная затёкшая шея. Она села, разминая онемевшие мышцы, и машинально перевела взгляд на нижние нары, где спала Светлана Берёзка. На них кто-то лежал, но явно не новенькая. Кукла моргнула, пригляделась. Тело было крупным, тяжёлым, волосы – редкие, пепельные, разметавшиеся по подушке.
Медичка.
Кукла не поняла. Медичка всегда спала наверху. С того самого дня, как её заперли в этой камере, она занимала верхние нары – потому что боялась сквозняков от двери, говорила, что «сверху теплее», и никто никогда не оспаривал это её право. Нижние нары были местом Светланы, – новой, тихой, которую привели всего пару дней назад. Но сейчас медсестры внизу не было.
Кукла подняла голову и увидела верхние нары. Там, свернувшись калачиком, лицом к стене, спала Светлана Берёзка. Её бок мерно поднимался и опускался – глубокий, спокойный сон человека, которому наконец-то стало удобно.
Взгляд Куклы снова упал на Медичку. И тут она заметила то, от чего горло перехватило спазмом. Простыня на груди сокамерницы потемнела. Влажное пятно расползалось, увеличиваясь прямо на глазах, пропитывая ткань чем-то липким и тяжёлым. Край пятна уже достиг края шконки, и оттуда, с мерным, тошнотворным ритмом, начали падать на пол капли. Кап. Кап. Кап.
Медичка не шевелилась. Её лицо было повёрнуто к стене, но Кукла видела край щеки – бледный, землистый, как у покойницы. Рука, свесившаяся с нар, застыла в неестественном положении, пальцы застыли, скрюченные.
Кукла закричала. Крик вырвался из неё сам, без её воли – высокий, режущий, полный животного ужаса.
– Медичку убили! А-а-а! Убили-и-и!
В камере всё пришло в движение. Пепел, которая всегда спала чутко, вскочила мгновенно, прижалась к стене, её серое лицо стало белым. С нижних нар напротив, с той самой «главной» шконки, грузно поднялась Тоня-Комбайн. Она села, зевнула, громко, демонстративно, и нахмурилась, щурясь на кричащую Куклу.
– Чего орёшь, дура? – рявкнула она. – С ума сошла? Завали, сказала!
– Там… там Медичка… – Кукла трясла рукой в сторону нижних нар, не в силах произнести больше ни слова.
Тоня не спеша поднялась, нарочито медленно, показывая всем своим видом, что её ничем не удивить и не напугать. Она подошла к шконке, склонилась над телом. Несколько секунд смотрела на лицо Медички – застывшее, с приоткрытым ртом, с остекленевшими глазами, направленными на верхнюю шконку. Потом перевела взгляд на тёмное пятно крови, расплывшееся по груди.
И только тогда до неё начало доходить.
Это была не Светлана.
Тоня выпрямилась медленно, словно у неё внезапно защемило спину. Её лицо, обычно грубое и самоуверенное, на мгновение потеряло всякое выражение – как у человека, который получил удар по голове и ещё не понял, что произошло. Внутри всё оборвалось. Холодная, липкая волна страха поднялась откуда-то из живота, ударила в голову, заставила пальцы рук мелко задрожать.
Она убила не ту. Сработала Медичку. Эту тихую, незаметную уборщицу из аптеки, которая никогда никому не перечила, лезла со своими дурацкими советами, но была безобидной, как таракан за плинтусом. Она ничего не знала ни про Бурана, ни про Кривого и вообще была далека от криминального мира Санкт-Петербурга, потому что оставалась никем и звать никак. И теперь эта никчёмная баба лежала перед ней с дырой в груди, а Светлана Берёзка – главная цель – спала себе наверху, даже не подозревая, что смерть прошла в полуметре от нее.
– Ну, и чего теперь орать? – сказала Тоня, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он прозвучал хрипло, чужим. – Охрану зовите, дуры. Или вы сами её убрали, а теперь истерику закатываете?
– Я? – Кукла попятилась, натыкаясь спиной на стену. – Я ничего… я спала… я ничего не делала…
– А ты, – Тоня развернулась к Пеплу, которая стояла не двигаясь, вжавшись в угол, – ты что скажешь?
Та молчала. Она смотрела на Тоню своими серыми, ничего не выражающими глазами, поджав губы. В этом безмолвии было что-то такое, от чего Тоне стало ещё неуютнее. Пепел никогда не говорила лишнего, но она всё подмечала. Тоня-Комбайн не знала, что именно Пепел видела этой ночью, это напрягало.
В этот момент на верхних нарах зашевелилась Светлана. Она села, потёрла глаза, зевнула. Её лицо было сонным, расслабленным – она услышала крик сквозь такую толстую вату сна, что он не успел её разбудить. Только когда увидела столпившихся вокруг нижней шконки женщин, когда заметила тёмные капли на полу, когда ощутила хорошо знакомый по работе в клинике медный, сладковатый запах крови, который невозможно ни с чем спутать, – в её глазах появилось осознание.
– Что случилось? – спросила тихо. Голос был хриплым со сна, но в нём уже прорезалась та самая пугающая спокойная нотка, которая так не понравилась Факторовичу. Глянула вниз и обомлела. – Что с Медичкой?
– Мёртвая она, – бросила Тоня, не глядя на Светлану. – Охрана сейчас придёт. Сиди на месте.
Светлана не послушалась. Она спустилась вниз, подошла к телу. Наклонилась. Посмотрела на лицо Медички, на её застывшие черты, на её открытые, ничего не видящие глаза. Потом перевела взгляд на рану. Кровь уже почти перестала идти – сердце больше не качало её. Приложила два пальца к сонной артерии, хотя и без этого всё было ясно – трупное окоченение уже дало о себе знать.
– Это ножевое, – сказала Светлана ровно, как на лекции в медицинском училище. – Колото-резаное ранение в область сердца. Смерть наступила мгновенно или в течение нескольких секунд. Она не мучилась.
Тоня покосилась на неё с недоумением. Эта тихая Лепилка, которая постоянно молчала и только отводила глаза, не желая нарываться на скандал и драку, сейчас говорила о смерти спокойно, как о чём-то обыденном. Как человек, который уже видел смерть раньше. Комбайн почувствовала, как по спине снова пробежал холодок. Что-то в этой бабе было не так. Другая бы на её месте вскрикнула и сильно испугалась, а этой хоть бы хны. «Может, завалила кого? – подумала уголовница. – И руки у нее по локоть…»
Лязгнул замок, загремела щеколда. Дверь открылась, и в камеру вошли двое конвойных и дежурный офицер. Увидев тело, они замерли на секунду, потом офицер скомандовал:
– Всем лицом к стене! Руки в гору! Не двигаться!
Началась суета, крики, беготня. Тело Медички, накрытое простынёй, вынесли на носилках. Женщин по очереди стали водить на допросы.
Светлана Берёзка, когда пришла её очередь, сидела напротив следователя – молодого, с красными от недосыпа глазами – и отвечала на вопросы тихо, ровно, почти механически. Да, она спала наверху. Да, она попросила Медичку поменяться местами – внизу было душно, а наверху из окна тянуло свежим воздухом. Нет, она не слышала ничего подозрительного. Нет, она не знает, кто мог убить Медичку. Та была тихой, ни с кем не ссорилась. Возможно, это была ошибка. Возможно, убийца целился в кого-то другого…
Когда она произнесла последнюю фразу, следователь поднял на неё глаза. В его взгляде мелькнуло что-то – удивление, подозрение или просто усталость. Но он ничего не сказал. Записал показания, дал подписать протокол, велел конвойному отвести подозреваемую обратно в камеру.
Светлана села на свои старые нижние нары – на них уже сменили простыню, но запах остался: сладковатый, тошнотворный, въевшийся в матрас. Она смотрела на пятно на полу, которое не смогли отмыть до конца, и молчала.
Тоня-Комбайн лежала на своей шконке, повернувшись к стене. Она не спала и перебирала в голове события ночи, пытаясь понять, как могла ошибиться. Видела же своими глазами фигуру внизу. Целилась точно в сердце. Откуда тогда там взялась Медичка? Почему Лепилка оказалась наверху? Как это произошло?!
Мысль о том, что Светлана могла поменяться с соседкой местами, пришла к ней не сразу. Но когда это случилось, – заставила сесть на нарах. Уголовница посмотрела на Светлану. Та сидела на нижних нарах, глядя в одну точку, и лицо её было спокойным. Слишком даже. Как у человека, который знает то, чего не знают другие. Или как у актрисы, которая играет роль.
Тоня сжала кулаки. Она ошиблась. Она, Тоня-Комбайн, которая мечтала, что Кривой оценит её поступок, – облажалась, как фраер ушастый. И теперь вместо триумфа получила труп уборщицы, которая никому не нужна. Вместо удара по Бурану – бессмысленную мокруху, за которую ей могут накинуть десятку. «Если только узнают, кто это сделал», – стараясь себя успокоить, подумала она.
Но хуже всего было другое. Тоня-Комбайн вдруг поняла, что Светлана Берёзка – эта тихая, незаметная медсестра – возможно, не такая уж безобидная овца. Возможно, она знала, что делала, когда просила Медичку поменяться местами. Вероятно, нутром почуяла опасность, как опытный зверь, и просто подставила Медичку под удар.
Тоня закрыла глаза. В голове шумело. Она не знала, что делать дальше. Но одно сознавала: Светлана Берёзка – точно из числа подчинённых Бурана и потому – опасный противник. Только вот Тоня, которая считала себя великой актрисой, только что испытала самый громкий за всю свою несбывшуюся карьеру провал.
Берёзка легла, закрыла глаза и попыталась уснуть. Сон не шёл. В голове крутилось одно и то же: она жива только потому, что ей захотелось свежего воздуха. Случайность. Она мысленно поблагодарила Бога за то, что продлил ей жизнь, и сразу за этим подумала о том, кто убил несчастную медичку. Сомнений в том, что это сделала Тоня-Комбайн, у Светланы не было. Как опытный медик, она обратила внимание на огромную силу удара.
Мало того, что заточка добралась до сердца, так еще и несколько ребер были сломаны. Жертва не выжила бы без срочной операции: Судя по объему крови и ее наличию на губах у Медички, костные обломки попали повредили легкие, вызвав гемоторакс – скопление крови в плевральной полости. А поскольку только у Тони-Комбайн во всей камере было столько силы, вывод о том, кто убийца, последовал сам собой.