Красный нос выкатился из-под Аркадьевой куртки прямо к Светланиным тапкам. В прихожей пахло гримом и больничным спиртом, хотя он говорил утром, что вернётся не раньше десяти.
Она подняла поролоновый шарик двумя пальцами и сразу почувствовала, как под ключицей тянет ворот домашнего платья. Куртка висела неровно, на воротнике белели следы грима. На кухне остывал чай. У раковины стояла Нелли в белой рубашке, уже без галстука, и слишком долго смотрела в окно, будто во дворе было на что смотреть.
– Ты рано, – сказала Светлана, не проходя дальше.
Аркадий сидел на табурете, локти на коленях, ладони между ними. Высокий, сутулый, в тёмных брюках и белой майке, он казался на этой кухне чужим, словно зашёл на минуту и сам не понял, куда попал. Под правым глазом у него осталась тонкая белая дуга.
– Да ладно, дети раньше разошлись, – ответил он и тронул ухо. – Я решил не тянуть.
Нелли не обернулась.
– Пап, на выпускной не приходи.
В квартире стояла такая тишина, что капли из крана звучали по одной, и эта фраза легла между ними ровно, без крика, без разбега.
Аркадий поднял глаза.
– Это ещё что такое?
– Ничего. Просто не приходи.
– А причину мне дадут?
Нелли повернулась резко. Чёрное каре дёрнулось у подбородка, и Светлана увидела на манжете рубашки старое чернильное пятно.
– Причина есть. Ты правда хочешь, чтобы я её сказала?
– Говори.
– У нас в классе уже знают. Про тебя. Про шарики, конкурсы, детские песни. Видеозапись кто-то пустил в чат. Я не хочу, чтобы ты стоял у школы в таком виде. Всё.
Аркадий выпрямился. Табурет под ним скрипнул.
– В каком ещё виде? Я работаю, между прочим.
– Я это знаю. А им смешно.
– Им по семнадцать, Неля. У них головы пустые.
– А мне тоже семнадцать. Мне там стоять. Мне это слушать.
Светлана поставила чайник на плиту, хотя в нём была вода. Нужно было сделать хоть что-то руками. Тамара Ильинична всегда говорила: когда в доме туго, держись за кухню. Но чайник не помогал. Пальцы дрожали, и Светлана слишком резко повернула ручку. Газ вспыхнул в два щелчка.
– Нелли, тон убери.
– А какой здесь нужен? Торжественный?
Аркадий усмехнулся краем рта.
– Вот и выросла. Вопросы говорит так, будто ей все кругом что-то должны.
– Мне не все. Мне только не надо, чтобы ты шёл к школе в гриме.
– Я в гриме и не собирался.
– Тогда не приходи вообще.
Он опустил голову. Светлана видела его тяжёлую шею, руки, в которых уже не было привычной силы. Раньше Аркадий садился так, будто занимал половину кухни. Сейчас в нём всё словно осело внутрь. И всё равно раздражение первым делом поднялось именно на него, не на дочь. Это он принёс в дом чужой смех. Это он сделал так, что Нелли теперь не могла смотреть ему в глаза.
– Ты слышал, что она сказала? – спросила Светлана.
– Слышу я пока нормально, – ответил Аркадий слишком быстро.
Нелли фыркнула, схватила пиджак со спинки стула и ушла в комнату. Через минуту щёлкнул замок.
Чайник зашумел. Светлана выключила газ и долго смотрела на металлическую крышку, пока на ней не выступил круглый отблеск лампы.
– Ты мог бы найти что-то другое, – сказала она негромко.
Аркадий поднял голову не сразу.
– Опять?
– Не опять. А уже давно.
– Света, мне сорок четыре. Куда меня ещё возьмут? На завод, которого нет? В склад, где мальчишки с планшетами? Я делаю то, что могу.
– Ты делаешь так, что дочь стыдится выйти с тобой к школе.
– А я должен был лечь на диван и ждать, когда ты одна всё потащишь?
Она отвернулась к окну. Во дворе сушилось бельё. День шёл как обычно. Чужие люди стряхивали крошки со скатертей, выносили мусор, разговаривали по телефону. А у неё на кухне муж сидел с полосой белого грима под глазом и делал вид, что всё в порядке.
– Куртку сними с вешалки. Я её постираю.
– Не надо.
– Аркадий.
– Не надо, говорю.
Он встал, снял куртку сам и ушёл в ванную. Дверь прикрыл не до конца. Светлана слышала, как шумит вода, как стучит о край раковины стакан для щёток. Она подошла к вешалке, поправила пустые плечики, и тут из внутреннего кармана сполз белый конверт с синей печатью. За ним выпали три купюры по пять тысяч и одна по тысяче.
Она присела не сразу. Сначала просто стояла и смотрела на деньги у порога. У Нелли завтра примерка платья. За газ платить через три дня. А деньги лежат на полу, как улика.
На печати было написано: сурдологический центр. Аркадий Сергеевич Бородин.
В ванной стихла вода.
Светлана сунула деньги обратно в карман и успела положить конверт на полку под зеркалом, когда Аркадий вышел, вытирая лицо полотенцем.
– Ты чего тут? – спросил он.
– Ничего. Пол протёрла.
Он посмотрел слишком внимательно. Светлана знала этот взгляд. Так он смотрел, когда понимал, что его ловят на полуслове, но ещё надеялся проскочить.
– Свет, не надо сейчас.
– Чего не надо?
– Вот этого твоего лица.
– А какого тебе надо?
– Обычного.
– Обычное закончилось, когда у тебя в куртке появился конверт из центра, куда просто так не ходят.
Полотенце в его руках застыло.
– Ты рылась в карманах?
– Деньги сами выпали.
– И ты, конечно, сразу всё поняла.
– Я пока ничего не поняла. Объясни.
Он сел осторожно, будто табурет мог не выдержать, и провёл ладонью по виску.
– Это не то, что ты придумала.
– А что я придумала?
– Всё сразу. Как всегда.
– Не уходи в слова.
– Я и не ухожу.
– Тогда скажи.
Он молчал так долго, что чай в чашке окончательно остыл. Светлана отпила глоток. Горечь встала во рту жёстко, почти железом. На секунду ей пришла в голову самая удобная мысль: есть другая жизнь, в которой он что-то скрывает, кому-то помогает, а домой приносит молчание и белые полосы на воротнике. И она сама разозлилась на себя за эту мысль. Она была слишком простой.
– Сколько там было? – спросил он.
– Шестнадцать.
– Значит, часть уже отдал.
– Кому?
– За платье. Твоей дочери, между прочим.
– Нашей.
– Нашей, – повторил он тихо. – Конечно, нашей.
Светлана села напротив.
– Аркадий, что с центром?
Он взял красный нос, который всё ещё лежал на столе, и сжал его в ладони.
– Ничего такого. Проверялся.
– Зачем?
– Слышать стал хуже.
Воздух на кухне изменился сразу. Не громко, не заметно глазу, а как бывает перед дождём: стол тот же, лампа та же, и всё равно ясно, что прежнего вида у этой жизни уже не будет.
– Давно? – спросила Светлана.
– Несколько месяцев.
– И ты молчал?
– А что, надо было утром объявить за кашей? Доброе утро, семья, у меня ухо сдаёт?
– Не уходи в усмешку.
– Я и не ухожу.
– Что сказал врач?
– Что надо наблюдать.
– И всё?
– Света, не сейчас.
– А когда? Когда Нелли скажет тебе не приходить уже не на выпускной, а домой?
Он закрыл лицо ладонями.
– Я схожу ещё раз. Через неделю.
– Покажи бумагу.
– Не покажу.
– Почему?
– Потому что я знаю твоё лицо, когда ты читаешь такие бумаги. Ты сразу начинаешь считать, где занять, что продать, кого просить. А я не хочу пока жить по этой бумаге.
Светлана хотела ответить жёстко, как обычно. Но под ключицей тянуло так, что вдохнуть сразу не получилось.
– Я пойду к Тамаре Ильиничне, – сказала она.
– Не надо мать в это впутывать.
– Поздно.
Тамара Ильинична жила этажом ниже. Дверь открыла не сразу. Медные волосы были заколоты старой гребёнкой, кофта застёгнута не на те пуговицы.
– Светочка? Ты чего без звонка?
– Можно?
– Можно. Чай будешь?
На кухне у свекрови пахло яблочным вареньем, глаженым бельём и старым шкафом. В этой квартире всегда было так, будто всё уже однажды случилось и теперь лишь повторяется.
– Он давно плохо слышит? – спросила Светлана.
Тамара Ильинична опустила полотенце на стол.
– С какой стороны?
– С левой.
– Значит, всё-таки сказал.
– Почти ничего он не сказал. Я нашла конверт.
Свекровь села.
– Ещё зимой началось. Сначала переспрашивал, когда шумно. Я думала, простыл. Весной уже телевизор к себе поворачивал. Ты не видела?
– Видела. Думала, вредничает.
– Он и вредничает тоже. Но не только.
– Почему вы молчали?
– А что я должна была? Бегать с бумажкой? Он просил не трогать. Говорил, разберётся.
– Он всегда так говорит.
– Он твёрдый, Света. Неумный иногда, но твёрдый.
Светлана усмехнулась без радости.
– Твёрдый. Хорошее слово.
– А какое здесь нужно?
– Мне бы живое.
Тамара Ильинична переставила чашку с места на место, как делала всегда, когда не находила нужной фразы.
– После закрытия цеха он таким стал, – сказала она тихо. – Не в один день. Но с той поры.
Светлана помнила. Шесть лет тому Аркадий ходил по квартире быстро, с резкими поворотами, обещал, что к осени найдёт постоянное место, брился дважды в день и всё время говорил не «деньги», а «дело». Словно хуже всего было не отсутствие оклада, а пустые руки. Она тогда работала на полставки в аптеке, Нелли таскала по дому мягкого лиса и спрашивала, почему папа дома в понедельник.
А однажды Аркадий пришёл с красным чемоданом. Сказал, что знакомый позвал вести детские праздники, чисто на пару выходных, перебиться. На этом слове он сам споткнулся. После первого заказа принёс торт, клубнику для Нелли и положил на стол деньги с такой гордостью, будто вернулся к прежней жизни. Через месяц заказов стало больше. Через два года эта работа осталась единственной. А слово «временно» исчезло из дома.
– Ты же не думала, что это легко? – спросила Тамара Ильинична.
– Я думала, что он скажет правду, если ему трудно.
– Мужчины редко говорят правду вовремя.
– Он сейчас как стена.
– Нет. Стена молчит иначе.
Светлана поднялась.
– И что мне делать?
– Не рви всё сразу. Поговори с девочкой. Она о своём возрасте думает, не о его беде.
– А он о чём думает?
– О том, чтобы не стать вам в тягость.
Уже на лестнице Светлана услышала, как за дверью звякнула ложка о стакан. Маленький звук. А в голове он отозвался тяжело.
Вечером Аркадий уехал снова. Сказал, что на полтора часа, в дом культуры, на детский день рождения. Светлана собиралась остаться дома, перебрать аптечные отчёты, пришить Нелли пуговицу. Но в девятом часу взяла серую кофту, завязала волосы платком и поехала следом.
Дом культуры стоял у проспекта, облупленный, с жёлтыми афишами и стеклянными дверями. В фойе пахло сладкой ватой, духами и пылью от старых кулис. Светлана купила в буфете воду, будто действительно пришла по делу, и встала за колонной.
Аркадий вышел к детям в синем пиджаке с блёстками, в полосатых носках и с нарисованной улыбкой шире обычной. Голос у него был высокий, почти молодой. Он приседал перед малышами, крутил шарики, доставал из чемодана пёстрые ленты, и дети визжали от восторга.
Светлана смотрела не на детей. На него. На то, как он щурится, когда родители отвечают из дальнего угла. На то, как наклоняет правую сторону головы к говорящему. На то, как одна женщина в ярко-зелёном платье что-то сказала подруге, кивнув на Аркадия, и обе засмеялись не зло даже, а лениво, по-взрослому, из скуки. И от этого было хуже всего. Не злоба. Лёгкость. Как будто перед ними не человек, который держит вечер на ногах, а просто часть декорации.
– Ещё один конкурс! – крикнул он. – У кого самые быстрые ладони?
Дети хлопали так, что зал звенел. И Светлана вдруг поняла, что он почти не реагирует на общий шум. Будто стоит внутри стеклянного колпака и слышит всё кусками.
После праздника она вошла в автобус через две остановки. Аркадий уже сидел у окна, без носа, без парика, с влажными от салфетки щеками. На коленях лежал красный чемодан. Он смотрел в чёрное стекло и, кажется, не видел там ничего.
Светлана села рядом.
Он дёрнулся.
– Ты что здесь делаешь?
– Смотрю.
– На что?
– На тебя.
Аркадий отвёл взгляд.
– Ну и как зрелище?
– Дешёвый вопрос.
– А у меня сегодня запас кончился.
Автобус тряхнуло. Чемодан скользнул, и он придержал его ладонью.
– Ты давно ездишь так? – спросила Светлана. – В тишине после праздников.
– Свет, ну что ты из всего делаешь сцену?
– Я не делаю. Я только поздно увидела.
Он провёл пальцем по шву на чемодане.
– Когда дети смеются, легче. Они смеются честно. Или весело, или никак. А взрослые... Ладно. Не надо.
– Что врач сказал на самом деле?
– Что левое ухо почти не работает. Правое держится, но быстро сдаёт, если шум, микрофон, музыка. Нужен аппарат. И, может быть, другая работа.
Он говорил спокойно, будто речь шла о дырке в ботинке или кране, который пора менять. Светлана почувствовала, как в горле собирается сухой ком.
– Сколько стоит аппарат?
– Сорок с лишним.
– И у тебя шестнадцать.
– Уже больше.
– А когда соберёшь, с правым ухом что будет?
– Не надо считать за меня.
– А кто будет? Ты? Ты полгода носишь бумажку в кармане.
Он повернулся к ней.
– А мне что нужно было? Прийти домой и сказать: Света, всё, я теперь неполный? Чтобы вы обе смотрели на меня как на битую чашку?
– Мы не так бы смотрели.
– Нелли уже смотрит. Ты тоже.
Светлана не нашла слов сразу. За стеклом текли витрины, серые дома, чужие окна в тёплом свете.
– Я хочу сама поговорить с Нелли, – сказала она.
– Не дави на неё.
– И ты не дави. Выпускной у неё один.
– Я и не собирался.
– А ты всё слышал утром?
Аркадий молчал. Только сильнее сжал ручку чемодана.
– Не всё, – сказала Светлана.
Он кивнул.
– Не всё. Начало поймал, середину догадал. Конец уже по губам. Хватило.
Вот это било сильнее всего. Не дочерняя резкость. Не чужой хохот в зале. А то, что он сидел за столом и собирал смысл по обрывкам.
Нелли не вышла к ужину. Светлана постучала и вошла с подносом. На кровати лежали ленты, заколки, коробка с туфлями. Телефон мигал сообщениями.
– Поешь.
– Не хочу.
– Всё равно поешь.
– Мам, можно без приказов?
Светлана поставила поднос на стол.
– Можно без позы?
Нелли вскинула голову.
– Это не поза.
– Тогда что?
– Я не хочу, чтобы на меня опять смотрели с усмешкой.
– Кто?
– Девочки. Два мальчика. Одна классная, кажется, тоже видела.
– И что они сказали?
Нелли долго молчала.
– Сказали, что мой папа умеет водить хоровод вокруг табуретки. Спросили, привезёт ли он на выпускной мыльные пузыри.
Светлана села на край стула.
– Ты могла ответить.
– Чем? Что у него золотые руки? Что он любой шкаф соберёт ровно? Им всё равно.
– А тебе?
Нелли потянулась к стакану, но не допила.
– Мне не всё равно. Именно поэтому и не всё равно, кто на него смотрит.
– Ты знаешь, что он болен?
Дочь подняла глаза резко.
– Что?
– Слух. Левое ухо почти не работает. Правое тоже держится через силу.
Пальцы Нелли на покрывале стали медленно сминать ткань.
– И ты это сейчас мне зачем говоришь? Чтобы мне стало совестно?
– Нет. Чтобы ты знала всю картину.
– Я не просила никакую картину. Я вообще не просила всего этого.
– Никто не просил.
– А он почему молчал?
– Потому что Аркадий такой.
– Не надо, мам. Не надо его прикрывать.
– Я не прикрываю. Я сама только сегодня узнала.
Нелли встала, прошла к окну, вернулась.
– Он хоть на аппарат собирает?
– Да.
– И поэтому всё берёт подряд?
– Да.
– Даже сейчас?
– Даже сейчас.
Нелли отвернулась.
– Всё равно... – начала она и замолчала.
– Что всё равно?
– Всё равно я не хочу, чтобы он был у школы.
Светлана не стала спорить. В этой фразе не было одной лишь жестокости. Там было семнадцать лет, слишком много чужих глаз и слишком мало сил удержать всё сразу.
– Хорошо. Но ты сама ему это повтори.
– Я уже сказала.
– Чётко. Не на бегу.
– Завтра.
Наутро Аркадий встал раньше всех. Светлана проснулась от тихого звона ложки на кухне. Он стоял у окна в рубашке, застёгнутой не до конца, и размешивал чай, не делая глотка. Чемодан был собран у двери.
– У тебя сегодня заказ?
– Днём. Часа на два.
– Я думала, ты откажешься. До выпускного два дня.
– А я и так сократил.
– Аркадий.
– Света, не начинай с утра.
Она подошла ближе. От него пахло мылом и чем-то аптечным.
– Нелли хочет с тобой говорить.
– Пусть говорит.
– Не делай вид, что тебе всё равно.
– Мне не всё равно. Именно поэтому я собираюсь и еду.
– Ты слышишь себя?
– Слышу ровно столько, сколько надо.
Это было сказано с усмешкой, но усталой. Так человек прикрывает рукой место, куда уже попали.
Днём Нелли вышла к нему в прихожую в джинсах и домашней футболке, босиком, с распущенными волосами. Светлана стояла в комнате и видела их через щель двери.
– Пап.
– Ну?
– Я не хотела... Так. Вчера.
– Хотела. И сказала. Честно.
– Нет, не честно.
– Зато без красивостей.
– Я просто...
– Нель, не мучай фразу.
– Ты не приходи в день выпускного, хорошо?
Молчание было коротким.
– Хорошо, – ответил он сразу.
И это «хорошо» было хуже спора. Нелли тоже это почувствовала.
– Ты обиделся?
– Некогда мне на это.
– Я серьёзно.
– И я серьёзно. Иди. Пол холодный.
Он вышел, не оглянувшись. Нелли села на банкетку и уставилась в пол.
– Мам, он прямо легко согласился.
– Ему нелегко.
– Я вижу.
Два дня до выпускного прошли в тех мелочах, из которых и состоит дом, когда внутри всё натянуто. В аптеке Светлана путала ячейки. Нелли ездила на репетиции, примеряла платье, выбирала ленту. Аркадий приходил поздно, ел почти стоя, как человек, который не имеет права долго сидеть за собственным столом. Он всё чаще поворачивал голову правой стороной, когда к нему обращались. И всё реже замечал, что это видно.
За день до выпускного Светлана пошла с ним в центр. Не на приём. Просто до дверей. В коридоре пахло антисептиком и крепким кофе из автомата.
– Зайди со мной, – сказал Аркадий вдруг.
– Ты же не хотел.
– А сейчас хочу.
Врач говорил ровно, без лишней жалости, и от этой ровности слова ложились тяжелей.
– Слева выраженное снижение, – сказал он. – Справа пока хороший рабочий остаток, но в шуме вы теряете речь.
– Это временно? – спросила Светлана.
Аркадий дёрнул плечом.
– Нам бы без лишних надежд, – ответил врач. – Нужна коррекция. Желательно не тянуть. И среда с громкой музыкой вам сейчас не помогает.
– А если сменить работу?
– Это зависит от семьи и возможностей. Медицински я бы советовал беречь правое ухо уже сейчас.
На улице июньский свет ударил в глаза. Где-то рядом продавали черешню, запах стоял густо.
– Сколько всего? – спросила Светлана.
– Сорок шесть. С настройкой больше.
– У тебя есть восемнадцать.
– Уже двадцать два.
– Ты взял ещё заказ?
– Да.
– На когда?
– На пятницу.
Светлана остановилась.
– На день выпускного?
Он тоже остановился, чуть позже, будто слова дошли не сразу.
– На первую половину дня. Я успею.
– Куда успеешь?
– Куда надо.
– Не надо так.
– А как надо? Света, платье куплено? Куплено. Туфли куплены? Куплены. Фотоальбом, ресторан, подарок классной, всё это на что? На нежность? На понимание? Я пока умею делать деньги только так.
– Не смей говорить об этом как о цирке.
– А это и есть цирк, только не тот, что детям показывают.
Она хотела сказать: я возьму ещё смены, займу, продам цепочку, попрошу мать. Но все эти фразы прозвучали бы как просьба признать его окончательно слабым. И она сказала другое:
– Семья должна быть настоящей, Аркадий. Не из умолчаний.
Он впервые за весь день посмотрел ей прямо в лицо.
– Настоящая семья и держится на том, о чём люди умеют вовремя промолчать.
Светлана ничего не ответила.
Выпускной день начался с дождя. В комнате Нелли пахло лаком для волос, новой тканью платья и сиренью, которую Тамара Ильинична принесла накануне в банке.
Платье висело на дверце шкафа, синее, гладкое, с узкими бретелями. Светлана гладила его ещё раз, хотя оно и без того было ровным. Просто утюг в руках создавал ощущение дела. Нелли сидела перед зеркалом и поправляла серьгу.
– Ровно? – спросила она.
– Ровно.
– Макияж не слишком?
– Нет.
– А волосы?
– Нормально.
– Почему ты отвечаешь так коротко?
– Потому что если я начну длинно, я расплачусь.
Нелли повернулась.
– Мам.
– Что?
– Он уехал?
Светлана кивнула.
– Час тому.
– Куда именно?
– В детский центр на другом конце города.
– Он же сказал, что успеет.
– Значит, собирается успеть.
Нелли встала и сказала совсем тихо:
– Я не хотела, чтобы так.
Светлана поправила дочери прядь за ухом.
– А как ты хотела?
– Чтобы он пришёл обычным. Просто папой.
– Он и есть папа.
– Ты понимаешь, о чём я.
Да, она понимала. В семнадцать лет нужна простота. Нужен отец, которого можно поставить рядом с собой без внутренней подготовки. Но жизнь редко даёт нужное в таком виде.
К четырём часам дождь ушёл. Школьный двор блестел. Девочки стояли группами, поправляли ленты, смеялись, кто-то делал снимки на телефон. Мальчики держались нарочито свободно, будто им всё это не важно.
Аркадия не было.
Нелли увидела это сразу и больше не поднимала голову к воротам. Светлана стояла чуть в стороне с Тамарой Ильиничной. Та принесла сирень в маленьком бумажном пакете, хотя цветы уже были не нужны.
– Не пришёл, – сказала свекровь.
– Пока нет.
– Может, задержался.
Светлана промолчала. Ей самой хотелось схватиться за это слово как за оправдание.
Линейка началась. Директор говорил в микрофон о выборе и пути. Светлана почти не слышала. Она смотрела на Нелли. Та держала подбородок ровно, улыбалась в нужных местах, принимала грамоту, обнимала классную. И только пальцы на ленте всё время сминали ткань.
Когда заиграла музыка для общего вальса, Светлана достала телефон. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного.
И тут Нелли вдруг перестала двигаться.
За школьной оградой, у клёна, стоял Аркадий.
В белой рубашке, успевшей просохнуть только наполовину. На лице уже почти не было грима, лишь тонкая светлая полоска у виска и след красного на краю уха. В руке он держал букет из сирени и двух белых пионов. У ног стоял красный чемодан.
Нелли смотрела на него несколько секунд, не двигаясь.
– Иди, – сказала Светлана, сама не замечая, что говорит вслух.
Нелли не пошла сразу. Танец кончился. Началась суета. И только тогда она медленно двинулась к ограде. Светлана видела, как с каждым шагом у дочери меняется лицо. Сначала там была обида. После неё растерянность. А у самой калитки осталось только что-то очень детское, почти забытое.
Аркадий поднял букет.
– Не опоздал?
Голос у него был хриплый. Свой.
Нелли качнула головой.
– Ты... откуда так?
– С работы. Умылся как смог.
– Зачем ты поехал сегодня?
Он посмотрел на букет.
– Заказ был.
– Я же сказала...
– Я помню, что ты сказала.
– Тогда зачем?
Он помолчал.
– Потому что платье, Нель. И туфли. И всё остальное. И потому что аппарат сам себя не оплатит.
Нелли моргнула часто. Потом перевела взгляд на красный чемодан.
– Ты из-за меня его не купил?
– Не начинай так.
– Из-за меня?
– Не из-за тебя. Из-за семьи.
– Это одно и то же!
Эту фразу услышали уже многие. Рядом смолкла одна девочка с телефоном. Светлана напряглась всем телом. Но Аркадий не повысил голоса.
– Нет. Не одно и то же. Ты у меня одна. А семья у нас трое. Ты не обязана на себя это брать.
Нелли быстро вытерла щёку ладонью.
– Почему ты не сказал раньше?
– Потому что ты и так взрослая слишком рано.
– А сейчас что?
– А сейчас уже всё равно всё вышло наружу.
Она смотрела на него долго. Букет дрожал у Аркадия в руке едва заметно.
– Дай сюда, – сказала Нелли.
– Что?
– Букет дай. И чемодан тоже.
– Неля, не надо.
– Дай.
Он отдал сначала цветы, а через секунду и чемодан. Красный, потёртый по углам, с облупившейся застёжкой. Нелли взяла его двумя руками, как берут вещь тяжёлую не столько весом, сколько смыслом.
Светлана не подошла. Тамара Ильинична тоже осталась на месте и только сказала под нос:
– Ну вот.
Не было никакой красивой развязки. Никто не бросился друг к другу. Они просто пошли к школьной двери вместе. Нелли впереди, с букетом и чемоданом. Аркадий рядом, чуть сбоку, чтобы не касаться её плечом без разрешения. Светлана за ними. И в этой неровной маленькой процессии было больше правды, чем во всех правильных речах с микрофоном.
В ресторане Аркадий сидел недолго. Подарил цветы классной, пожелал дочери хорошего вечера и вышел раньше, чем начались тосты. Сказал, что голова гудит от музыки. Нелли кивнула и не удерживала. Но уже в дверях догнала.
– Пап.
Он обернулся.
– Ты завтра дома будешь?
– До обеда точно.
– Я приду с фотографиями.
– Приходи.
– И... Я в ленте с тобой снимусь. Если хочешь.
Аркадий смотрел на неё так, будто слышал не все слова, а только главное.
– Хочу, – ответил он.
Домой Светлана вернулась ближе к полуночи. Квартира была тиха. В ванной на батарее висело полотенце с тонкими белыми следами грима. На кухне горела одна лампа. Аркадий сидел у окна в майке и пил чай маленькими глотками.
– Ну? – спросил он.
– Хорошо прошло.
– Она не сердилась?
– Уже не так.
Он кивнул и хотел встать, но Светлана остановила его движением руки.
– Сиди.
Она достала пирог, отрезала два куска. За окном шёл редкий ночной дождь.
– Ты почему не купил себе аппарат сразу? – спросила она.
– Потому что не люблю брать на себя сразу всё. Если беру, то до конца.
– Ты не про деньги сейчас.
– Не только.
Светлана поставила тарелку перед ним.
– Я злилась на тебя.
– Я знаю.
– И на неё тоже.
– Это тоже знаю.
– А на себя сильней всех.
Аркадий поднял глаза.
– Это зря.
– Не зря. Я слишком долго видела в тебе только костюм.
Он улыбнулся едва заметно.
– Костюм у меня, между прочим, дорогой.
– Замолчи.
– Уже молчу.
От пирога пахло яблоками и корицей. Тот самый запах, что у Тамары Ильиничны в квартире.
– Я возьму ещё смены в аптеке, – сказала Светлана. – И попрошу подмены в субботы. До сентября дотянем.
– Свет.
– Не спорь.
– Я не спорю. Просто... спасибо.
Она впервые за этот день протянула руку и накрыла его пальцы своими.
Из коридора послышался шорох. Нелли вернулась раньше, чем обещала. На ней была синяя лента через плечо, волосы распались, одна серьга исчезла. В руках она держала красный нос.
– Я нашла его в чемодане, – сказала она. – Он мне нужен.
Аркадий удивлённо моргнул.
– Зачем?
Нелли подошла к окну и положила нос на подоконник рядом со своей лентой.
– Пусть лежит. Просто пусть лежит.
Никто не стал спорить. Светлана только посмотрела на подоконник: красный круглый шарик, синяя лента, тёмное стекло за окном и редкие капли на раме. Вечером эта вещь выкатилась к её тапкам как знак чужой, неловкой жизни, которую хотелось убрать с глаз. Сейчас она лежала на виду, и убирать её не хотелось.
Аркадий тоже посмотрел. Потом перевёл взгляд на дочь, будто хотел что-то сказать, но не нашёл нужной меры для слов.
Нелли сняла туфли, поморщилась и вдруг спросила совсем тихо:
– Пап, а ты меня завтра снимешь у подъезда? В ленте.
– Сниму.
– Только не на солнце, ладно? Я там щурюсь.
– Ладно.
И больше ничего не понадобилось. За окном шёл дождь. На батарее сохло полотенце с тонкими белыми следами. На подоконнике рядом лежали красный нос и синяя выпускная лента.