После того как он вернулся к дому, куда вошёл Вильгельм Пик, уже меньше, чем через полчаса подъехало три автомобиля. Девять человек в военной форме под руководством офицера вошли в дом. Очень быстро после этого из парадной двери были выведены три человека. Одна женщина и два мужчины, включая уже знакомого молодого человека, за которым следил Рихард. Дело было доведено до развилки, после которой вмешательство Рихарда могло только осложнить положение Советских агентов. Он не стал досматривать запущенный им спектакль, подождал, когда машины скроются и не спеша пошёл обратно на конспиративную квартиру.
Переезжать смысла не было. Вильгельм Пик не станет говорить, кто дал ему конверт с газетными вырезками. Никто и не спросит. Когда на вопрос, что в конверте, он ответит, что фальшивые паспорта в Россию, притом, что допрашивающий знал настоящее содержимое, это будет воспринято, как шутка уверенного в своей невиновности человека. С Вильгельмом Пиком решили не связываться. Вознаграждения за его голову не было. Кто-то им позвонил, сообщив адрес. Может он? Тогда, тем более, лучше отпустить. Сам Вильгельм Пик этот эпизод своей жизни вспоминал, как кошмарный сон. Он даже убедил себя, что когда вошёл в квартиру, где скрывались Роза Люксембург и Карл Либкнехт, то там уже были солдаты. Сама мысль, что он так бездарно трагически привёл врагов, не заметив слежки, была невыносима. Он убедил себя, что их предал кто-то другой. Кто? Он никогда не узнал правды.
Группа захвата фрайкора уже через пятнадцать минут быстрой езды по ночным улицам Берлина доехала до отеля Едем, располагающегося напротив здания аквариума в берлинском зоологическом саду. Высокое, узкое, по-немецки элегантное пятиэтажное здание, место посиделок культурной элиты, служило сейчас штабом гвардейской кавалерийско-стрелковой дивизии, которая служила главной силой при подавлении восстания. Задержанных лидеров восстания спартаковцев сразу опознали по фотографиям. Последовал звонок в военное министерство с вопросом, что теперь делать с задержанными. Ответ был, что военный министр занят, это дело следует завершить быстро во избежание осложнений при ожидаемом побеге бунтовщиков. Если они будут переведены в тюрьму Моабит, то это правильно с официальной точки зрения, но чревато осложнениями.
Никто из офицеров штаба не хотел брать на себя ответственность. Любое решение было плохим. Расстрелять без суда и прямого приказа означало, что при нормальной судебной процедуре, это будет признано убийством. Если их посадить в тюрьму, то их либо освободят, либо оправдают. В случае, если их осудят и посадят в тюрьму, эти двое будут руководить бунтовщиками из камер.
Ответственность приняла на себя элита вооружённых сил – военные моряки офицеры. Карла Либкнехта вывели из отеля через чёрный ход. Посадили в автомобиль и повезли прямо в зоосад, который ночью был практически не освящён. Карла Либкнехта высадили и скомандовали – бежать. Он замешкался, не будучи уверенным, что делать. Пытаться оторваться в темноте от убийц или принять пули, смотря им прямо в глаза, в надежде на чудо человеческого сострадания. Его стукнули прикладом, плюнули в лицо. После выстрела вверх Карл не выдержал и побежал. Пули в спину летели быстрее. Его тело в качестве неопознанного найденного трупа, как жертву восстававших рабочих, привезли в полицейский участок зоопарка, который был в ста метрах.
Другой элитный офицер лётчик, капитан Курт Фогель, был гораздо менее изобретателен при устранении Розы Люксембург. Сначала солдат под его командой приложил её прикладом, что милосердно отключило её сознание. Её усадили в автомобиль. Через минуту они подъехали к мостику через канал южнее реки Шпрее. Там Фогель остановил автомобиль и вышел из него. Без особых размышлений он разрядил пистолет в голову революционерки, прислонённую к открытому окну. Потом он и солдат Рунге вытащили её из автомобиля и сбросили тело в канал.
В Советской России сообщение об убийстве лидеров немецких коммунистов официально восприняли с возмущением, переходящим в кровавый энтузиазм. Это было вроде укола адреналина уже уставшему палачу, скучающему от однообразия зверств. Сразу после объявления красного террора, ещё в сентябре, был опубликован список заложников, которых должны были казнить в ответ на смерть советских лидеров. Список начинался с имён четырёх великих князей. Первым стояло имя отца Наталии Палей, Великого князя Павла Александровича.
Через неделю после убийства Розы Люксембург и Карла Либкнехта всех четырёх князей расстреляли в Петропавловской крепости напротив семейного склепа русских императоров, Петропавловского собора. В газетах было напечатано, что это ответ на убийство немецких революционеров, хотя само решение о расстреле было принято ещё за неделю до событий в Берлине. Формальная логика функционеров красного террора не волновала ни тогда, ни после.
Вместо этого раздражающего понятия, логическое мышление, которое ограничивало произвол вольницы класса победителей, они стали использовать слово диалектика, в его значении магического заклинания, объясняющего что угодно загадочным мелодичным звуком, девствующим как свисток для дрессированной собаки.
Князей вывели посреди ночи, поставили на край ямы, где уже лежали свежие жертвы революции за народное счастье. Перед залпом палачей благородные хотели ими оставаться. Их выжившим родным хотелось верить, что были сказаны высокие слова всепрощения и благословения. Они просто описались. Это не стыдно. Стыдно должно быть зверям с винтовками, но они просто животные, стыда не имут.
Тела князей зарыли в одной из братских могил жертв принадлежности к недружественному рабочим классу. Операция по пресечению наследственного престолонаследия в Российской Империи была, если не завершена, но уже необратимо далеко продвинулась. Безудержный этап сладострастия человеческих жертвоприношений начал иссыхать из-за исчерпания аппетитных экземпляров для упражнений в изощрённости пыток. Сам ритуал изуверств, который давно прижился здесь и расцвёл пышным цветом во время второй зимы революции, уже никогда полностью не исчезнет с земли русской. Милость к павшим, к которой призывал Поэт, осталась чужеродной идеей восточнее Альп. Милость здесь надо заслужить, лучше наличными.
Узнав о смерти мужа, княгиня Ольга Валериановна Палей очнулась от морока безуспешных и неорганизованных попыток его освобождения. Можно было бы упрекнуть эту выдающуюся женщину, что она пропустила несколько случаев, которые внезапно возникали и также исчезали, как виртуальные квазичастицы в физике. Особенно обидным было замечание шофёра автомобиля, который вёз её и Великого князя в тюремную больницу. Уже въехав в ворота двора за каменными стенами, водитель сказал, что, если бы они решили поехать к финской границе, то он бы к ним присоединился. Любящие супруги болтали и прижимались друг к другу всю поездку, не обращая внимания на шофёра… Пренебрежение окружением… Можно осуждать, лучше посмотреть на себя в зеркало.
Княгине Палей выпала редкая удача, которую невозможно планировать. Это удача тех, кто первый раз в жизни посетил казино. Впрочем, это также волшебство очень больших денег. Как бы то ни было, о ней позаботились. По иронии судьбы, Мура Будберг оказалась её компаньонкой при пересечении границы, также, как и в случае с побегом её дочерей. На этот раз она представилась госпожой Андреевской, женой артиллерийского офицера, находящегося в Финляндии.
На деле из-за того, что её любовник Локкарт в декабре лежал в больнице Стокгольма с тяжёлой формой инфлюэнцы, ей пришлось возвратиться в Советскую Россию. Теперь, в первых числах февраля, через почти два месяца, ей предстояло по заданию ВЧК опять пересекать границу Финляндии, чтобы попасть в Стокгольм, к своему любовнику, английскому шпиону. Разумеется, как и в первом случае, спецслужбы Советской России дали зелёный знак светофора, что все готово для стандартной операции прикрытия и одновременного освобождения княгини Палей. Указание Дзержинского не трогать по возможности женщин по фамилии Палей, было выполнено чему помог ещё и запутанный клубок интересов самых влиятельных международных сил, представителем которых выступал граф Арман Сен-Совер, обеспечивший доставку значительной суммы валюты для тёмных сделок с большевиками с помощью графа Павлика Шувалова в Советскую Россию. Они убедили Софью очнуться от чёрного горя и граф Шувалов на пути обратно сопровождал безутешную вдову в Финляндию.
На этот раз путь к свободе пролегал по льду Финского залива, который уже надёжно сковало льдом. После трогательных прощаний с дочерью Марианной и старушкой матерью Великая Княгиня налегке с чемоданчиком села в сани и поехала на Крестовский остров, где на его западной оконечности находился яхт-клуб. Сели в сани, покрытые вместе с лошадкой белой тканью, сшитой из нескольких простыней. Было пронзительно холодно. Прожектора Кронштадта и фортов рядом с ним простреливали весь залив, высматривая контрабандистов. Белые простыни были именно для того, чтобы замаскировать сани на фоне снега.
Они доехали до Териоки без особых приключений, не считая дикого холода. От карантина финские власти её освободили, проявив по обычаю корыстный гуманизм. Вскорости она приехала к дочерям. Она не знала, что им сказать, но те сами догадались, что отца убили. Женщина слегла на три недели с воспалением лёгких. Были нужны деньги. Наталью Палей, которой в захолустье Финляндии было мучительно тоскливо после любовных приключений этим летом, отправили с письмом матери в Париж, где у них оставался особняк в фешенебельном пригороде столицы Франции. Она сама вызвалась. После побега без присмотра родных Наталью уже почитали достаточно взрослой, как оно и было на самом деле. Сестра Ирина осталась заботиться о матери.
Берлин внезапно из центра революционной активности превратился для группы советских агентов в огромную западню. Все контакты с товарищами по германской коммунистической партии, спартаковцами, после поражения восстания стали токсичным. Многотысячные демонстрации протестующих после убийства Розы и Карла, привели только к расследованию, но и не более. Виновные отделались общественным порицанием или мягким, недолгим символическим наказанием. Это уже демократия.
Оперативному руководителю группы, Рихарду Зорге, было крайне неуютно сидеть без конкретного задания. Проект привыкания к немецкой действительности хоть и мог пригодиться когда-то в далёкой перспективе, но в ближайшем будущем был малоактуален. Появилось множество более амбициозных проектов на полях гражданской войны, развернувшейся на огромной территории бывшей Российской империи. Он решил действовать. Для начала надо было определиться с заданиями для всех членов группы. В самом начале февраля после того, как в газетах было опубликовано сообщение о казни Великого князя Павла и других венценосных Романовых в Петропавловской крепости, за утренним кофе агенты устроили совещание.
– Революция победила, кайзеровская монархия пала, в Германии демократия. Она сама о себе позаботится. Жаль, что мировую революцию теперь двигать только нам одним, с нашим интернационалом. Его и будем возглавлять. Это моя обязанность. Теперь, давайте коротко, кто, что делает? Каждый должен сам найти себе дело.
– Только у меня есть легальные немецкие документы. – Начал Рихард Зорге. – Мне самому здесь делать нечего. Моё место в Москве. После всего, я легко снова стану Яковом Блюмкиным. Отношения с Германией прерваны, никого граф Мирбах больше не волнует. Даже в Германии все аристократические штучки отменены.
Яков продолжал.
– С другой стороны то, что у нас есть Рихард Зорге с чистой биографией, это большой плюс для нашей разведки здесь в Германии. Его надо сохранить. Я предлагаю передать это имя Владимиру Месарошу. Пусть сделает легальные документы со своей фотографией. Например, заявит, что потерял паспорт, украли на рынке. Даст взятку… Потом начнёт писать в газеты, чтобы имя было заметно. Может учёную степень получит. На его усмотрение. Главное, чтобы биография не прерывалась, потом отзовём в Москву. Там будет видно. В любом случае ему лучше пока быть в стороне.
– Хорошо. – Спокойно, без всякого энтузиазма, отреагировал Владимир Месарош. Он стал забывать своё прошлое, в качестве великого князя, поэта Владимира Палей. Какая разница, что делать. Писать статьи, может быть, учиться на экономиста. Всё лучше, чем лежать трупом.
– Шорре, есть мысли, что делать? – Обратился к четвёртому члену группы, Яков Блюмкин, который только, что передал личность Рихарда Зорге, как эстафетную палочку Владимиру Палею.
– Я думаю, что мне тоже надо в Москву. – Шорре был человеком открытым, артистичным. Перспектива скрываться под чужой биографией ему представлялась настолько ужасной, что он предпочёл бы пасть во время кавалерийской битвы, лава на лаву. Нет, только не вживаться на нелегальном положении, это не для него.
– Так и решим. – Заключил Яков Блюмкин. – Мы с Шорре в Москву. Месарош становится Зорге. Карл сам решает, что ему делать. Так, товарищ Радек?
– Отлично! Каша сама себя хвалит, а революционер, сам варит идеологию. И оба попыхивают. Каша пузырями, а марксист трубкой. – Пошутил Радек, затянулся и выпустил клуб дыма из трубки. Он любил демонстрировать, что курит именно трубку, считая, что это делает его похожим на любимого юмориста Марка Твена, которому он старался во всем подражать, но не смог приблизиться ни в чём, кроме нескольких известных самоироничных анекдотов.
Перейти в Начало романа. На следующий или предыдущий отрывок.
Приобрести полный текст романа «Закулиса» в бумажной или электронной формах можно в Blurb и онлайн магазине Ozon.
Авторская версия романа на английском языке “Backstage” доступна на Amazon