Сабрина варила гречку и молчала. На столе лежали коробка из ювелирного с золотым бантом, конверт и связка новеньких ключей с брелоком-домиком. Три предмета, которые должны были заменить пятнадцать лет. Она мешала крупу деревянной ложкой с обкусанной ручкой, которую Дана грызла ещё в детстве.
– Мам, он серьёзно думает, что я это возьму?
Сабрина не обернулась.
– Поговори с ним сама.
– Я не хочу с ним разговаривать.
– Тогда не разговаривай. Гречка через пять минут.
***
Валентин ушёл, когда Дане было семь. Собрал спортивную сумку, поцеловал дочку в макушку и сказал: «Я скоро вернусь, зайка». Дана сидела на полу, собирала пазл с дельфинами. Подняла голову, кивнула и снова уткнулась в картинку.
Тот пазл потом тихо выбросила Сабрина, когда Дана была в школе. Три детали потерялись, и всё.
Знаете, что самое странное? Дана ни разу не заплакала. Лицо просто становилось пустым, как тот подоконник.
Сабрина работала на двух работах: бухгалтером и за кассой в аптеке до девяти. Алименты Валентин платил первые два года, потом перестал. Приставы разводили руками.
***
Он позвонил в марте, когда Дане было двадцать два. Сабрина услышала голос и села на табуретку.
– Сабрин, привет. Это я. Не бросай трубку.
Она не бросила. Слушала. Уехал на заработки, собрал бригаду, открыл фирму. Сейчас у него строительная компания и джип на парковке.
– Хочу увидеть Дану. Понимаю, что виноват. Но хочу всё исправить.
Сабрина посмотрела на Данину фотографию из третьего класса, прижатую к холодильнику магнитом. Косички, фартук, улыбка с щербинкой.
– Я передам ей, – сказала она и положила трубку. Налила себе кипяток, забыв положить пакетик. Выпила половину, прежде чем поняла, что пьёт пустую воду.
***
Дана согласилась не сразу. Две недели молчала, потом сказала: «Ладно. Пусть приходит. Но только к нам».
И вот скажите мне, как должен выглядеть отец, который не появлялся пятнадцать лет?
Валентин приехал в кашемировом пальто, с пакетом из ювелирного. От него пахло дорогим одеколоном, древесным, чужим. Этот запах вытеснил из прихожей привычный дух варёной картошки.
– Привет, зайка.
– Проходи.
Сел за стол с облупившимся лаком и положил подарки рядом с солонкой. Сабрина стояла у плиты и не поворачивалась.
***
– Это тебе, – Валентин придвинул коробку. – Колье, золото. В конверте сертификат на сто тысяч в мебельный. Ключи от студии – тридцать восемь метров, рядом с метро, оформил на тебя.
Дана подвинула коробку обратно кончиками пальцев.
– Пап. Мне было семь, когда ты ушёл. Я ждала два года. Каждый вечер смотрела в окно на парковку, вдруг появится твоя машина. Мама думала, я считаю звёзды.
Валентин открыл рот и закрыл.
– В девять перестала ждать. Знаешь, какое это чувство, когда привычка ждать заканчивается? Внутри что-то щёлкает. Раз, и всё.
Сабрина поставила ложку на край кастрюли, та соскользнула на плиту. Никто не поднял.
– В пятом попросили нарисовать семью. Я нарисовала маму и себя. Учительница спросила: «А папа?» – «У меня нет папы». Мама потом плакала в ванной.
– Дана, я понимаю...
– Нет. Не перебивай. Мама работала до девяти. Я делала уроки одна, в двенадцать лет варила борщ, потому что она приходила и падала от усталости. Ей было тридцать пять, а колени уже болели, как у старухи.
Валентин смотрел на ухоженные руки. Золотые часы на запястье тикали.
– Мне нужен был отец, а не спонсор. Который скажет «как дела в школе» и послушает. Который починит кран, потому что мама два месяца подставляла тазик, а вызвать сантехника стоило полторы тысячи, и это были деньги на продукты.
Представляете? Полторы тысячи или продукты. А он строил компанию.
***
Тикали его часы на столе. Булькала гречка на плите.
Потом он снял часы и положил на стол рядом с нетронутой коробкой.
– Я не буду оправдываться. Ты права. Я испугался. Думал, уеду, заработаю, вернусь героем. А потом год прошёл, два, пять. И чем дальше, тем страшнее.
– И ты решил, что квартира это компенсирует.
– Нет. Но я не знал, с чем ещё прийти. С пустыми руками было страшнее.
Дана встала, подошла к окну. Тот же двор, та же песочница с покосившимся грибком. А между «Логаном» соседа и мусоркой блестел чёрный джип. Чужой.
– Квартиру не возьму. И колье тоже. И сертификат.
– Дана...
– Подожди. Я не закончила.
Она обернулась. Глаза сухие, спокойные.
– Если хочешь быть отцом, начни с начала. Приходи в субботу в нормальной куртке, принеси продукты из «Магнита» и почини маме кран, он опять течёт. Посиди, поешь гречку. Каждую неделю. Может, через год я смогу назвать тебя папой. А может, и нет.
Валентин посмотрел на Анжелу. Та сжимала полотенце. Глаза мокрые, но лицо спокойное. Кивнула, еле заметно.
Он встал. Убрал коробку, конверт и ключи в пакет. Часы оставил на столе.
– В субботу, – сказал он. – Во сколько?
– К двенадцати. И купи картошку. Два кило. Мама любит пюре.
Он кивнул и вышел. Дверь закрылась тихо. Сабрина разложила гречку по тарелкам. Две, как всегда.
Дана смотрела в окно, как он постоял возле джипа и уехал.
– Мам, как думаешь, придёт?
– Не знаю. Увидим.
Дана взяла ложку, ту самую, деревянную, с обкусанной ручкой. Гречка была горячая, рассыпчатая, с маслом.
В субботу позвонили в 11:50. На пороге стоял Валентин в обычной куртке, без кашемира. В руках пакет из «Магнита» и разводной ключ.
– Картошка, два кило. Где кран?
Дана отступила, пропуская его в прихожую. Не улыбнулась. Но и дверь не закрыла.
Пустили бы обратно отца, который пропал на пятнадцать лет? Или некоторые двери закрываются навсегда?
Спасибо, что дочитали! Буду рада вашим комментариям. Хорошего дня!