На восемнадцатилетие Демьяна отец пригнал во двор серебристую «Ладу Весту». Не новую, 2019 года, но в хорошем состоянии: чистый салон и зимняя резина. Автомат. Демьян выбежал из подъезда в тапках, обнял отца и сел за руль. Крутил зеркало, щёлкал поворотниками и улыбался так, что у меня заболели скулы от чужой радости.
Мне на восемнадцатилетие отец подарил серёжки. Серебро, маленький камешек. Коробочка из ювелирного в торговом центре. Я открыла, сказала «спасибо, пап» и убрала в шкатулку. Мама стояла рядом и молчала. Молчала так, как умеет только она: губы сжаты, глаза в сторону, руки заняты чем-нибудь бесполезным. В тот раз она протирала и без того чистый стол.
Между моим восемнадцатилетием и Демьяновым прошло восемь лет. Между серёжками и машиной, если честно, пропасть, которую отец, кажется, даже не заметил.
***
Мы с Демьяном от разных матерей. Мама развелась с отцом, когда мне было шесть. Отец женился на Элле через год, родился Демьян. Я осталась с мамой, видела отца по выходным. Сначала каждую субботу, потом через одну, потом «Ада, давай на следующей, у нас планы». К моим четырнадцати мы виделись раз в месяц, и то если я звонила первая.
Мама никогда не говорила про отца плохого. Ни разу. Даже когда я приходила от него расстроенная, она спрашивала: «Как папа?» – и всё. Без подтекста, без кислого лица. Я потом поняла, чего ей это стоило, но тогда не понимала.
Отец не был плохим. Не пил, не кричал, алименты платил вовремя. Просто у него была новая семья, новый сын, а я была из прошлой жизни. Как коробка с вещами, которую после переезда ставишь на антресоль и забываешь.
***
Серёжки я надела один раз, на выпускной. Камешек оказался мутный, а застёжка царапала мочку. Я их сняла в туалете школы, сунула в карман и забыла. Потом нашла в кармане платья через месяц. Убрала обратно в шкатулку.
Демьян на своей «Весте» катался каждый день. Выкладывал фото: за рулём на фоне заката, на мойке с пеной по капот. Отец комментировал: «Красавец! Береги мою девочку!» Это он про машину. Машина у него девочка. А я просто Ада, которой звонят на день рождения в два часа дня, когда вспоминают.
Мне было двадцать шесть, когда Демьян получил машину. Я уже работала после колледжа, администратором в стоматологии. Снимала комнату в коммуналке, потому что с мамой в однушке вдвоём стало тесно. Мама не жаловалась, но я же видела: ей нужно пространство. Зарплата тридцать две тысячи. Из них десять за комнату, пять маме, остальное на еду и проезд.
Когда отец пригнал Демьяну машину, я посчитала. «Веста» 2019 года в хорошем состоянии стоит шестьсот-семьсот тысяч. Мои серёжки стоили две тысячи. Я не математик, но разница в триста раз понятна без калькулятора.
***
Я не устроила скандал. Не позвонила отцу и не сказала: «Почему ему машину, а мне побрякушки?» Не потому что гордая, а потому что заранее знала, что он ответит. Он скажет: «Ада, ну Демьян – парень, ему машина нужна. А тебе я серёжки красивые подарил». И будет искренне верить, что это справедливо.
Я просто перестала звонить.
Не сразу. Сначала перестала звонить первой. Раньше я набирала его каждое воскресенье, в одиннадцать утра. Он брал на третьем-четвёртом гудке, говорил «привет, дочь» и рассказывал про работу и Демьяна. Иногда про Эллин ремонт. Я слушала и задавала вопросы. Про меня он не спрашивал, если я сама не начинала.
Когда я перестала звонить, он даже не заметил. Прошла неделя, потом две, потом месяц. Он так и не набрал.
Через два месяца позвонил, в среду вечером:
– Ада, привет. Чего не звонишь?
– Да занята была, пап.
– Ну, звони, а то я волнуюсь.
Он не волновался. Он вспомнил, что давно не слышал мой голос, и решил проверить. Как проверяешь, горит ли свет в подъезде: не потому что важно, а потому что заметил.
***
Мама увидела, что я не звоню. Мама видит всё, даже когда не смотрит.
– Вы поссорились?
– Нет, мам. Просто не звоню ему.
Она села напротив с кружкой. Чай «Принцесса Нури», два пакетика, потому что один ей кажется слабым.
– Из-за машины этой?
Я молчала.
– Ада.
– Мам, ну я не хочу об этом.
– Я не за него заступаюсь. Я за тебя переживаю. Ты отца отрезала, а внутри кипишь.
– Да не кипишь я. Нормально у меня всё.
Мама пила чай и смотрела на меня. Я выдержала секунд пятнадцать.
– Ладно. Да, из-за машины.
– А ты что, машину хотела?
– Я хотела, чтобы мне уделили столько же внимания, сколько ему. Не машину. Внимание. Он Демьяну месяц выбирал «Весту». Ездил по салонам, смотрел варианты, торговался. А мне за день до дня рождения зашёл в ювелирный, ткнул пальцем в витрину и оплатил на кассе. Две минуты.
Мама поставила кружку.
– Откуда ты знаешь, что за день?
– Элла выложила сторис за день до моего дня рождения. На фоне витрина ювелирного и подпись: «Выбираем подарочек». С сердечком.
Мама закрыла глаза. На секунду. Потом открыла и сказала:
– Твой отец не злой. Он невнимательный. Это хуже, потому что злого можно обвинить, а невнимательному нечего предъявить. Он правда не видит разницы.
– Я знаю, что он не видит. Поэтому и не звоню. Объяснять бесполезно.
***
Прошёл год. Отец звонил три раза. Первый раз на мой двадцать седьмой день рождения, в час дня, между обедом и совещанием. «С днём рождения, дочь. Подарок привезу, когда увидимся». Подарок не привёз.
Второй раз на Новый год, тридцать первого, в десять вечера. «Ада, с наступающим! У нас тут гости, шумно. Обнимаю». В трубке смеялась Элла и гремела музыка.
Третий раз в марте, без повода:
– Ада, ты чего не приезжаешь?
– Работаю, пап. Выходные заняты.
– Демьян говорит, ты ему не пишешь.
– А Демьян мне пишет?
Пауза. Отец не знал, что ответить. Потому что Демьян мне не писал, и отец это понимал, но сказать было нечего.
– Приезжай в субботу. Элла пирог испечёт.
– Я подумаю, пап.
Не приехала.
***
В мае мне позвонил Демьян. Сам. Первый раз за полгода.
– Ад, привет. Ты как?
– Да нормально. А ты?
– Слушай, я... отец попросил позвонить. Но я и сам хотел. Ты не приезжаешь, не пишешь. Он переживает.
– Он звонил мне три раза за год, Демьян. Три. Два из них по праздникам.
– Ну, он такой. Ты же знаешь.
– Знаю. Поэтому и не приезжаю.
Демьян замолчал. Потом сказал тихо:
– Это из-за машины?
Я чуть не выронила телефон.
– Ты что, знаешь про машину?
– Ада, я не тупой. Мне – «Весту», тебе – серёжки из ювелирного. Я тогда тоже офигел, честно. Хотел сказать отцу, но... не сказал.
– А почему не сказал?
– Потому что мне было восемнадцать, и мне подарили машину. И я подумал: скажу – машину заберёт, и серёжки лучше не станут. Подло, да. Я знаю.
Я сидела на кровати в своей комнате. За стеной соседка смотрела сериал, из-за двери тянуло жареным луком. Коммуналка, тридцать две тысячи зарплата, серёжки в шкатулке.
– Ты правда офигел тогда?
– Ада, я видел твоё лицо. Ты улыбнулась и сказала «спасибо, пап», а глаза были мёртвые. Я потом два дня не мог сесть в машину.
– Но сел же.
– Сел. На третий день. И каждый раз, когда сажусь, вспоминаю.
***
В июне отец приехал сам. Без звонка. Позвонил в дверь коммуналки, соседка открыла, крикнула: «Ада, к тебе!» Я вышла в коридор. Отец стоял в дверном проёме, в куртке, хотя июнь, и с пакетом.
– Привет, дочь.
– Привет, пап.
– Можно зайти?
Зашёл. Сел на единственный стул, осмотрел комнату. Двенадцать метров: кровать, стол у стены и шкаф у двери. На окне кактус, который мне подарила мама. За стеной соседка переключила канал.
– Ты вот тут живёшь?
– Да, уже год.
– Почему не сказала? Я бы помог с квартирой.
– Ты Демьяну помогаешь.
Он замолчал. Поставил пакет на стол, внутри была коробка. Я не стала открывать.
– Ада, Демьян мне рассказал.
– И что он тебе рассказал?
– Про серёжки. Про машину. Что ты из-за этого перестала звонить.
– Я не из-за серёжек перестала, пап.
– Тогда из-за чего?
Я села на кровать. Отец сидел на стуле в полутора метрах от меня, и между нами было расстояние, которое не измеряется в метрах.
– Из-за того, что ты месяц выбирал Демьяну машину. Ездил по объявлениям, смотрел кузов, проверял пробег. А мне за день до дня рождения зашёл в ювелирный и купил первое, на что упал взгляд. Элла даже сторис выложила.
Отец потёр подбородок.
– Я думал, девочкам украшения нравятся.
– Девочкам нравится, когда о них думают. Не за день до, а за месяц. Как ты думал о Демьяне.
– Ада, я о тебе думаю.
– Когда, пап? Когда ты обо мне думаешь? Ты звонишь три раза в год. Ты не знаешь, где я живу. Ты не знаешь, что я сменила работу. Ты не знаешь, что я полгода встречалась с парнем и мы расстались. Ты ничего не знаешь, потому что не спрашиваешь.
Отец смотрел на меня. Молча. Я ждала, что он начнёт оправдываться: занят, работа, Элла, Демьян. Но он сказал:
– Ты права.
Два слова. Без «но», без «я старался», без «ну ты тоже могла бы».
– Я плохой отец, – сказал он. – Не для Демьяна. Для тебя. Для него я хороший, потому что он рядом каждый день, и я не могу его не видеть. А тебя я мог не видеть месяцами, и мне хватало мысли, что ты есть и у тебя всё хорошо. Этого мало. Я знаю.
Я молчала.
– Коробку открой.
Я открыла. Внутри лежали ключи. Автомобильные.
– Это от «Весты».
– От Демьяновой?
– Он сам отдал. Сказал: «Пап, отвези Аде. Мне стыдно за третий день». Я не понял сначала, а он объяснил.
Я держала ключи на ладони. Тёплые, с брелоком в виде кроссовки. Демьянов брелок, он его сам привязал, когда получил машину.
– Я не возьму это, – сказала.
– Ада...
– Не возьму, пап. Мне не нужна машина. Мне нужно, чтобы ты звонил не три раза в год, а хотя бы раз в неделю. Спрашивал, как дела. Знал, где я живу. Приезжал не когда Демьян скажет, а потому что сам захотел.
Отец взял ключи обратно, положил в карман и посмотрел на кактус на окне.
– Раз в неделю, говоришь?
– Ну да, для начала.
– В воскресенье подойдёт?
– В одиннадцать утра.
Он кивнул и встал. У двери остановился.
– Серёжки, – сказал. – Ты их носишь?
– Нет, пап. Ни разу.
Он кивнул опять. Как будто другого ответа не ждал.
***
В первое воскресенье он позвонил в десять пятьдесят три, на семь минут раньше. Спросил, как у меня дела. Я рассказала про работу, про соседку, про то, что кактус зацвёл. Он слушал. Молча, но слушал. Это было слышно по тому, как он дышал: ровно, внимательно, не переключаясь.
Во второе воскресенье позвонил ровно в одиннадцать. Спросил, не нужно ли чего. Я сказала: ничего. Он сказал: «Ладно. Но если что, звони».
В третье воскресенье он не позвонил. Я ждала до двенадцати и уже потянулась к телефону, когда раздался звонок в дверь. Соседка крикнула: «Ада, к тебе опять!»
Отец стоял на пороге, в рубашке, без куртки, и с пакетом из «Пятёрочки», в котором лежали пельмени, хлеб и литр молока.
– Решил заехать. Подумал, может, обедом накормишь.
Я отодвинулась, впуская его в комнату.
– Пельмени сам будешь варить.
– Договорились.
Он варил пельмени на общей кухне, соседка смотрела на него с интересом. Я достала две тарелки, свою и мамину, белую, с синим ободком, которую она отдала мне при переезде.
Ели молча. Пельмени были «Сибирская коллекция», те самые, которые мама всегда покупала, когда было не до готовки. Отец макал в сметану и ел аккуратно, как в гостях. Он и был в гостях. У собственной дочери, в коммуналке, впервые за год.
– Ада.
– М?
– В следующее воскресенье приезжай к нам. Элла пирог испечёт. И Демьян хочет тебя видеть.
Я подцепила пельмень вилкой.
– Подумаю, – сказала я.
Но он увидел, что я улыбнулась, чуть-чуть. И этого ему хватило.
Серёжки я так и не надела. Но из шкатулки не выбросила. Может, когда-нибудь. Когда они перестанут весить больше, чем серебро.
Отцы правда не замечают разницу? Или замечают, но выбирают того, кто ближе?
Если понравилось, почитайте ещё:
Благодарю вас за внимание! Пишите, что думаете. Хорошего дня!