Утро началось с того, что Анна проснулась засветло, еще до того, как мать принялась греметь на кухне. За окном было серо и сыро — низкие облака тянулись над самой землей, цепляясь за крыши, и моросил мелкий, противный дождь, какой бывает только в начале осени, когда лето уже кончилось, а настоящая холодная погода еще не настала.
Анна лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала под подушкой тот самый листок. Он жег затылок, словно был не бумажным, а раскаленным. Рука сама тянулась вытащить его, изорвать в клочья, бросить в печь. Но она не шевелилась. Она смотрела на бурые разводы на потолке и думала о том, что если она не сделает этого сейчас, то не сделает никогда. А если не сделает, то Алексей останется с Марией. И Анна останется ни с чем — с пустыми руками, с пустой грудью, с пустыми ночами, когда она будет ворочаться с боку на бок и вспоминать его взгляд.
Она села на кровати. Ноги коснулись холодного пола, и по телу пробежала дрожь. Анна натянула платье, набросила старую кофту, повязала платок. В доме было тихо — мать ушла доить корову. Анна прошла в сени, нащупала в темноте дверь и вышла на улицу.
Дождь моросил в лицо, холодный и липкий. Анна сунула в карман кофты — листок был на месте, сложенный вчетверо, чуть мятый от того, что она всю ночь ворочалась. Она развернула его, перечитала. Те же слова: «Тетя Вера, Ваш Лёша ходит к Анне, когда Марии нет дома. Скажите Петру Ильичу, пока не поздно». Почерк был ее, но не разборчивый, торопливый — можно было подумать, что писала чужая рука.
Анна стояла посреди улицы, сжимая бумагу в кулаке. До почтового ящика председателя — двадцать шагов. Двадцать шагов, которые изменят всё. Она сделала первый шаг. Второй. Третий. Дождь затекал за воротник, по спине побежали холодные струйки. Она не замечала.
На десятом шаге она остановилась. Перед глазами вдруг возникло лицо Марии — не теперешнее, счастливое, а то, давнее, из детства. Мария в мокрой одежде, потому что они обе упали в реку, когда гнали гусей. Мария, которая отдала Анне свой последний леденец, потому что у нее разболелся зуб. Мария, которая в пятом классе заступилась перед мальчишками: «Не троньте ее, она моя подруга!» — хотя сама была тоньше и слабее Анны.
Анна зажмурилась. Сжала листок так, что он хрустнул.
— Не могу, — прошептала она. — Не могу.
Она разорвала бумагу пополам, потом еще раз, потом еще. Мелкие клочки полетели по ветру, смешались с дождем, прилипли к мокрой траве. Анна смотрела, как они исчезают, и чувствовала странное облегчение — такое, какое бывает, когда останавливаешься на краю пропасти.
Она повернулась и пошла домой. Не побежала, а пошла медленно, чувствуя, как дождь заливает лицо, смешиваясь со слезами — или это были не слезы, а просто вода, Анна уже не разбирала.
Дома она скинула мокрую одежду, залезла под одеяло и пролежала до обеда, глядя в стену. Мать заходила, трогала лоб, спрашивала, не заболела ли. Анна мотала головой. Ей не хотелось говорить. Ей не хотелось думать. Ей хотелось одного — чтобы этот день кончился, а за ним следующий, и еще, и еще, пока боль не утихнет.
Но день не кончался. Он тянулся бесконечно, как резина. А под вечер, когда дождь наконец перестал и из-за туч показалось бледное, негреющее солнце, в дверь постучали.
— Войдите, — сказала Анна, не поднимаясь с кровати.
Дверь скрипнула. Вошла Мария. Не одна — с ней был Алексей. Мария была бледная, с красными глазами — она плакала. Алексей стоял позади, хмурый, сдвинув брови, и смотрел куда-то мимо Анны, в угол.
— Ань, — сказала Мария, и голос у нее дрожал. — Ань, мы поговорить пришли.
Анна села. Сердце забилось где-то в горле, тяжелыми, неровными толчками. Она вдруг подумала: письмо. Она же разорвала его. Но кто-то другой мог сказать? Кто-то, кто видел их вчера на крыльце? Или в тот вечер у колодца?
— Садитесь, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Мария села на стул, стоящий у стола. Алексей остался стоять у двери, скрестив руки на груди. В комнате было тесно — кровать, стол, старый шкаф, и три человека, которым вдруг стало не хватать воздуха.
— Я все знаю, — сказала Мария, и ее губы задрожали. — Про вас. Про то, что вы… встречаетесь за моей спиной.
Анна похолодела.
— Что ты сказала? — переспросила она медленно. — Кто тебе сказал?
— Витька видел, — голос Марии сорвался на шепот. — Витька Сморчков. Он рассказал Зойке, а Зойка — мне. Что вы целовались у старого колодца. И что вчера на танцах ты выходила с ним на крыльцо. И он куртку тебе давал. И вы… вы…
Она не договорила — заплакала, закрыв лицо руками. Плечи ее тряслись, и вся она казалась маленькой, жалкой, совсем не похожей на ту яркую, смеющуюся Марию, которая еще вчера кружилась в клубе, ни о чем не думая.
Анна перевела взгляд на Алексея. Тот по-прежнему смотрел в угол, но желваки на его скулах ходили ходуном.
— Лёша, — сказала Анна тихо. — Ты ей ничего не объяснил?
— А что объяснять? — глухо ответил он. — Скажу, что ничего не было? Не поверит. Скажу, что было — хуже будет. Молчу.
— Ты молчишь, а мне стыдно, — всхлипнула Мария, поднимая заплаканное лицо. — Стыдно перед людьми. Вся деревня уже знает. Зойка всем раззвонила. Бабки на лавках перешептываются. Меня жалеют. Понимаешь? Жалеют!
Она говорила, и в ее голосе сквозь слезы прорывалась злость — глухая, незнакомая, которой Анна никогда в подруге не видела.
— Мань, — сказала Анна, протягивая к ней руку. — Мань, послушай. Я не хотела.
— Не хотела чего? — Мария отдернулась, словно от огня. — Не хотела, чтобы я узнала? Или не хотела влюбляться в его? Или не хотела целоваться? Чего ты не хотела, Ань?
Анна молчала. Она не знала, что ответить. Потому что правда была страшной. Она хотела. Хотела всего — его взгляда, его рук, его губ. Хотела так сильно, что готова была предать. И предала.
— Я люблю его, — сказала она наконец, глядя прямо в глаза подруге. — Люблю, Мань. Сама не знаю, как так вышло. Но люблю.
Мария смотрела на нее, и в ее глазах что-то умерло. Не сразу, а медленно, как гаснет свеча, когда на нее дуют. Сначала была надежда, что подруга скажет: «Это неправда, я не виновата, он сам». Потом — удивление, что Анна признается. А потом — пустота.
— Зачем ты так? — спросила Мария одними губами. — Зачем, Ань? Ты же моя… ты же сестра мне была.
— Знаю, — ответила Анна, и голос у нее сломался. — Знаю, Мань. Прости.
— Не прощу, — сказала Мария тихо, вставая. — Никогда не прощу.
Она вышла, не оглядываясь. Дверь хлопнула так, что со стены упала картинка — старый репродукция с подсолнухами, которую Анна повесила еще в прошлом году. Стекло разбилось, осколки рассыпались по полу.
Алексей все так же стоял у двери. Теперь он смотрел на Анну — в упор, тяжело, без улыбки.
— Ну что? — спросил он. — Добилась, чего хотела?
Анна подняла на него глаза. В них не было ни слез, ни торжества, ни даже обиды. Только усталость — глубокая, бездонная, как тот старый колодец у реки.
— А ты? — спросила она. — Чего хотел ты?
Он не ответил. Постоял, помолчал и вышел. Не хлопнул дверью, закрыл тихо, аккуратно. Но этот тихий звук прозвучал громче любого удара.
Анна осталась одна. Сидела на кровати, глядя на разбитую картинку, на осколки стекла, которые блестели в лучах вечернего солнца, пробивающегося сквозь мутное окно. В доме было тихо. Только ходики стучали — ровно, безучастно, как и всегда.
Она думала о том, что разрушила все. Дружбу — в щепки. Любовь — еще не начавшуюся, уже задушила в зародыше. Репутацию — по деревне теперь пойдут слухи, и ее будут называть подругой-предательницей, той, которая увела парня у лучшей подруги. И даже если она останется с Алексеем — что дальше? Сможет ли она быть счастливой, зная, что ее счастье построено на чужой боли? Сможет ли она смотреть в глаза Марии, которая будет проходить мимо, отвернувшись, делая вид, что не замечает?
Анна опустила голову на руки и заплакала. В этот раз — не тихо, не прячась. В голос, как плачут дети, когда у них отнимают самое дорогое. Она плакала о своем детстве, о своей дружбе, о себе прежней — той, которая никогда не вернется.
А за окном опускался холодный сентябрьский вечер. Ветер разгонял тучи, и в просветах между ними загорались первые звезды — такие же яркие, как в ту ночь, когда они с Марией сидели на лабазе и клялись друг другу в вечной дружбе. Только теперь эти звезды не обещали ничего хорошего. Они просто горели — холодные, равнодушные, далекие.
И Анна знала: что бы ни случилось дальше, она никогда не сможет забыть этот вечер. Никогда не сможет забыть, как Мария сказала «никогда не прощу» и вышла, закрыв за собой дверь. И как Алексей ушел, не ответив на вопрос. И как осколки стекла хрустели под ногами, когда она встала, чтобы подмести пол.
Она подмела. Собрала осколки в совок, высыпала в ведро.. Потом села за стол, достала чистый лист бумаги, карандаш. Написала:
«Маня, прости меня. Я не хотела делать тебе больно. Просто так получилось. Я уезжаю. Не ищи меня. Аня».
Она не знала, куда поедет. Может, в город, к тетке. Может, на ферму, в другую деревню. Может, просто уйдет в ночь, куда глаза глядят. Но оставаться здесь, где каждый угол напоминал о Марии, о Лёшке, о том, что она натворила, — не было сил.
Анна положила письмо на стол, придавив кружкой, чтобы не улетело. Надела пальто, повязала платок, сунула в узел сменную рубаху, краюху хлеба, спички. Мать еще не вернулась с фермы — значит, можно уйти тихо, без объяснений. Так будет лучше. Для всех.
Она вышла на крыльцо. Ночь стояла темная, безлунная. Дорога уходила в черноту, и только кое-где в окнах мерцал желтый свет — там, где еще не спали. Анна сделала шаг. Потом второй. Третий.
— Анька.
Голос окликнул из темноты. Анна вздрогнула, обернулась. У калитки стояла фигура — невысокая, худая, в платке. Мать.
— Ты куда это собралась? — спросила тетя Настя спокойно, без удивления, будто ждала этого.
— Мам, я… — начала Анна и осеклась.
— Иди в дом, — сказала мать. — Нечего по ночам шастать. Поговорим завтра.
Анна посмотрела на мать, на темную улицу, на узел в своей руке. И вдруг поняла, что бежать некуда. От себя не убежишь. От того, что сделала, — тоже.
Она разжала пальцы, узел упал на землю. Анна повернулась и пошла в дом. Мать шла следом, не говоря ни слова. В сенях она остановилась, положила руку на плечо дочери.
— Ничего, — сказала она. — Перемелется. Все перемелется.
Анна хотела ответить, но не смогла. Только кивнула и прошла в свою комнату. Легла на кровать, укрылась одеялом и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И она должна будет в нем жить. Как-то жить. С тем, что натворила. С тем, что потеряла. С тем, что не вернуть.
Она заснула только под утро — тяжелым, беспокойным сном, в котором ей снились черемуха, река и две девочки в ситцевых платьях, сидящие на старом лабазе. Они смеялись и смотрели на закат. И ничего плохого еще не случилось.
Но это был только сон.
Продолжение следует ...