Следующая неделя потянулась вязко, как смола. Анна просыпалась рано, задолго до петухов, и подолгу сидела на крыльце, глядя, как из-за леса поднимается мутное, похожее на желток солнце. Она почти перестала есть — мать ставила перед ней тарелку с кашей, а она ковыряла ложкой, отодвигала, и тетя Настя, вздыхая, убирала нетронутое.
— Болеет кто? — спрашивала тетка Зина через плетень. — Девка твоя бледная ходит, как смерть.
— Время такое, — отвечала мать уклончиво. — Девчоночье.
Анна слышала эти разговоры, но не вмешивалась. Она словно жила в толще воды — все звуки доносились приглушенно, все цвета поблекли, и даже боль притупилась, стала какой-то далекой, не своей. Внутри нее поселилась тишина. Не та, уютная, какая бывает зимним вечером за прялкой. А другая — звенящая, пустая, как в заброшенном колодце, куда давно не опускалось ведро.
Мария приходила каждый день. Приходила, щебетала, смеялась, трогала Анну за руку, заглядывала в глаза. Она была как живая вода — вся из движения, из света, из слов, которые сыпались из нее, как горох из дырявого мешка. Но Анна не слышала ее. Смотрела на подругу и видела чужую. Ту, у которой есть то, чего нет у нее. Ту, которая не знает, что происходит за ее спиной ..
— Ты какая-то не такая, — сказала Мария однажды, нахмурив свои густые брови. — Ань, ты меня слышишь? Что с тобой?
— Голова болит, — ответила Анна привычно.
— Всё голова да голова. Может, к фельдшеру сходить?
— Не надо. Пройдет.
Мария смотрела на нее долго, с той особенной пристальностью, на которую способны только люди, которые любят по-настоящему. Она видела, что с подругой что-то не так. Но ее мир был устроен просто: если человек говорит, что все хорошо, значит, все хорошо. Потому что врать близким нельзя. Сама Мария врать не умела — у нее все чувства были наружу, как вывернутый карман.
— Ну, смотри, — сказала она, вставая. — Я побежала. Лёшка обещал показать мне то место, где они в армии стрельбище устраивали. Там, за лесом. Говорит, до сих пор гильзы можно найти.
Анна кивнула. Мария уже была у калитки, когда она окликнула ее.
— Мань.
— А?
— Ты его любишь?
Мария обернулась. Лицо ее на секунду стало серьезным — совсем взрослым, даже строгим.
— Очень, — сказала она просто. — Так, что дышать трудно. А что?
— Ничего. Просто спросила.
Мария улыбнулась и убежала. А Анна осталась сидеть, глядя ей вслед. И впервые за эту неделю в груди у нее шевельнулось что-то живое. Только это было не раскаяние и не боль. Это была холодная, расчетливая мысль, которая пришла откуда-то из самого темного угла ее души.
«Она его любит, — подумала Анна. — Значит, мне нужно сделать так, чтобы он разлюбил».
И она начала действовать.
Первое, что она сделала, — перестала избегать Алексея. Раньше она уходила, когда он появлялся, отводила глаза, замыкалась в себе. Теперь она держалась иначе. Она приходила на посиделки, сидела не в углу, а поближе к столу, и даже улыбалась — не той кривой, натянутой улыбкой, а настоящей, какой улыбалась когда-то, до его возвращения. Она разговаривала с ним. О пустяках — о погоде, о видах на урожай, о новом фильме, который привезут в клуб. Спокойно, легко, без той сломанной ноты, которая раньше проскальзывала в ее голосе.
Алексей замечал эту перемену. Он стал чаще смотреть на нее, дольше задерживать взгляд. И Анна делала вид, что не замечает. Она была терпеливой. Она умела ждать.
Мария, по своей привычке ничего не замечать, радовалась.
— Видишь, — говорила она Алексею, — а ты говорил, что она дикая. Она просто стеснительная. А ты с ней подружишься, вот увидишь.
— Увижу, — отвечал Алексей, и голос его звучал ровно, но глаза говорили другое.
Второе, что сделала Анна, — она стала лучше одеваться. Достала из сундука платье, которое мать привезла из города два года назад — сиреневое, с узким поясом и небольшим вырезом. Она ни разу его не надевала, берегла. Теперь надела. Причесалась не по-деревенски, гладко, а распустила волосы и перехватила их лентой на затылке. Получилось красиво — даже тетя Настя удивилась, когда дочь вышла к ужину.
— Ты это куда? — спросила мать.
— В клуб. Танцы.
— С кем?
— С собой.
Анна взяла платок на случай дождя и вышла. На танцах она не сидела у стенки. Она танцевала — сначала с Витькой Сморчковым, который от счастья чуть не плакал, потом с Колькой-трактористом, потом с каким-то парнем из соседней деревни, которого видела впервые. Она смеялась, кружилась, и ее сиреневое платье разлеталось колоколом, открывая стройные ноги в белых носочках.
Алексей смотрел на нее из угла, где сидел с Марией. Мария болтала без умолку, но он не слушал. Он следил за Анной — за каждым ее движением, за каждым поворотом головы. И Анна чувствовала этот взгляд кожей, спиной, затылком. Но не оборачивалась.
Только когда заиграла медленная музыка,она вдруг оказалась рядом с ним. Не сама подошла, так вышло.
— Танцуешь? — спросил он, глядя сверху вниз.
— А Мария? — спросила Анна, кивнув в сторону подруги. Та танцевала с Витькой — вернее, Витька топтался на месте, а Мария его куда-то тащила, заливаясь смехом.
— Мария занята, — сказал Алексей и протянул руку.
Анна вложила свою ладонь в его. Он повел ее в центр круга. Обнял — не так, как танцевал с Марией, крепко и собственнически. А мягко, почти не касаясь. И все равно Анна чувствовала жар, исходящий от его тела. Музыка текла медленно, тягуче, как тот самый мед, который собирали пчелы в ее ульях. Они кружились, и Анна закрыла глаза, чтобы не видеть, не думать.
— Ты сегодня красивая, — сказал он тихо, в самое ухо.
— Спасибо.
— Я раньше не замечал.
— Раньше ты смотрел не на меня.
Он чуть отстранился, заглянул в лицо. В темноте клуба, под мигающей лампочкой, его глаза казались почти черными.
— А сейчас смотрю, — сказал он.
— А зря, — ответила Анна и улыбнулась — той улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом. Теплой, загадочной, чуть грустной. — Мария лучше.
— Мария — другая, — поправил он.
И снова притянул ее ближе. На этот раз крепче. Анна уперлась ладонями ему в грудь — мягко, не отталкивая, а так, словно проверяла расстояние. И оставила руки там, на его груди, где под рубашкой ровно и сильно билось сердце.
Песня кончилась. Алексей не сразу отпустил ее. Анна первой отступила, высвободилась и пошла к выходу, не оглядываясь. На крыльце клуба она выдохнула — полной грудью, как ныряльщик, который наконец достиг поверхности. Руки дрожали.
— Что ты делаешь? — спросила она себя шепотом. — Остановись. Пока не поздно.
Но поздно уже было. Потому что, когда она спустилась с крыльца и пошла к калитке, сзади раздались шаги. Она знала, чьи.
— Аня, — окликнул Алексей. — Подожди.
Она не остановилась. Ускорила шаг. Он догнал ее у самого забора, взял за локоть, развернул к себе.
— Чего ты бежишь? — спросил он с каким-то даже раздражением. — Чего ты все время от меня бегаешь? То сидишь, молчишь, смотришь волком. То танцуешь, улыбаешься — и снова бежать. Не пойму я тебя.
— А не надо понимать, — ответила Анна, глядя ему прямо в глаза. — Ты с Марией. Со мной тебе делать нечего.
— Это мне решать.
— Нет, Лёша. Это мне решать. И я решила. — Она мягко, но твердо высвободила локоть. — Иди к ней. Она тебя ждет.
Она вошла в калитку и закрыла ее перед его носом. Не заперла — просто закрыла. Алексей постоял секунду, потом повернулся и ушел. Анна прислонилась спиной к забору и сползла по нему вниз, прямо в крапиву. Крапива жгла, но она не чувствовала.
План работал. Он смотрел на нее. Он искал ее. Он оставлял Марию и шел за ней. Все шло так, как она задумала. Но почему же тогда внутри было пусто и тошно, словно она выпила яду?
Она поднялась, отряхнула юбку и вошла в дом. Мать уже спала. Анна прошла в свою комнату, села на кровать и долго сидела в темноте, глядя в окно, за которым мерцали звезды.
«Мария — другая», — сказал он. Что это значило? Что она лучше? Или что она хуже? Анна не знала. Она знала только одно: завтра она сделает следующий шаг. Еще один. И еще. До тех пор, пока Алексей не забудет Марию совсем.
Или пока она сама не забудет, кем была когда-то.
Она легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. Спать не хотелось — в голове крутились обрывки фраз, мелодия той медленной песни, его взгляд. И тихий, едва слышный голос совести, который шептал: «Ты убиваешь в себе человека. Того, который умел любить по-настоящему».
Анна перевернулась на другой бок и зажала уши подушкой.
Она не хотела слышать.
Продолжение следует ....