Сентябрь пришел в деревню неохотно, с оглядкой на уходящее лето. Ночи стали холодными, по утрам на траве лежала густая роса, блестевшая на солнце тысячью мелких стеклышек. Черемуха давно облетела, и на ее месте теперь темнели голые, мокрые ветки. Река посерела, стала спокойнее, и купаться уже никто не ходил — вода обжигала холодом.
Анна заметила, что Алексей стал чаще бывать у них в доме. Сначала заходил на минуту — передать что-то от Марии, спросить, не нужно ли помочь по хозяйству. Потом задерживался на полчаса, на час. Сидел на кухне, пил чай с мятой и слушал, как Анна рассказывает о своей работе в сельском клубе — она по вечерам помогала библиотекарше, перебирала книги и заполняла формуляры. Алексей слушал внимательно, задавал вопросы, и Анне казалось, что он видит в ней не просто подружку своей девушки, а кого-то другого. Кого-то интересного. Кого-то, с кем можно говорить не только о том, кто кого вчера подвозил на мотоцикле и сколько литров молока дала Буренка.
Мария ничего не замечала. Или не хотела замечать. Она по-прежнему была счастливой, громкой, беспечной. Она по-прежнему приходила к Анне каждое утро и рассказывала о том, какой Алексей замечательный. Но в ее голосе иногда проскальзывала новая нотка — тревожная, будто где-то глубоко внутри она чувствовала неладное, но не могла найти этому названия.
— Он стал какой-то задумчивый, — сказала она однажды, сидя на лавке у Анны и перебирая сушеные яблоки. — Раньше смеялся много. А теперь сидит и молчит. Я спрашиваю, что случилось, а он говорит: «Ничего, устал». Ты не знаешь, что с ним?
— Откуда же мне знать? — ответила Анна, не поднимая глаз. Она шила — подрубала подол новой юбки, серой, строгой, совсем не похожей на те яркие тряпки, которые носила раньше.
— Ну, вы же теперь общаетесь, — сказала Мария, и в ее голосе впервые прозвучала не то обида, не то ревность. — Он к тебе часто ходит.
— Ко мне он ходит поговорить. О книгах. О жизни. Ты же сама знаешь, что он любит читать. А в вашей избе, кроме газеты «Сельская жизнь», ничего нет.
Мария замолчала. Она смотрела на подругу, и в ее глазах мелькнуло что-то новое — недоверие. Оно появилось на секунду и исчезло, как тень от облака. Мария отогнала его, потому что не умела думать о близких плохо. Это было ее главное оружие и главная слабость.
— Ты права, — сказала она, улыбнувшись, но улыбка вышла не такой яркой, как обычно. — Наверное, я просто переживаю. Люблю его очень. Боюсь потерять.
— Не потеряешь, — сказала Анна, и эти слова прозвучали как обещание. Только Анна знала, что это обещание — ложь.
В субботу в клубе был вечер танцев. Народу собралось много — даже из соседних деревень приехали. Играл баянист дядя Коля, который знал всего три мелодии, но играл их так, что ноги сами шли в пляс. В клубе было душно... Лампочки горели тускло, и в этом полумраке все казалось немного нереальным, как во сне.
Анна пришла в своем сиреневом платье. Волосы она снова распустила, и они падали на плечи тяжелой волной, русые, с золотым отливом при свете ламп. Она села в уголок, взяла в руки книгу — прихватила с собой нарочно, чтобы было чем занять руки. Но не читала. Смотрела поверх страниц.
Мария пришла с Алексеем. Она была в новом платье — красном, с большими белыми горохами. Оно шло ей, делало еще ярче, еще заметнее. Она сразу устремилась в центр зала, закружилась, засмеялась, и через минуту вокруг нее уже толпились парни — кто хотел потанцевать, кто просто поглазеть.
Алексей не пошел за ней. Он сел напротив Анны — через стол, на котором стояли граненые стаканы с компотом из сухофруктов.
— Опять читаешь? — спросил он, кивнув на книгу.
— А что еще делать? — ответила Анна, закрывая томик. Это был старый роман, найденный в библиотеке, про любовь и про то, как она разрушает все на своем пути. Анна читала его уже третий раз.
— Со мной, например, пойти танцевать.
— А Мария?
— Мария танцует с другими. У нее сегодня много желающих.
Анна посмотрела на подругу. Мария действительно кружилась в вальсе с каким-то незнакомым парнем в кожаной куртке. Она смеялась, запрокинув голову, и не смотрела в их сторону.
— Бросила тебя, — сказала Анна с легкой насмешкой.
— Не бросила. Просто она такая — ей нужно, чтобы все на нее смотрели. Ей нужно быть в центре. А я устал быть приложением к ее сиянию.
Анна подняла на него глаза. В его голосе впервые прозвучала усталость. Настоящая, не показная. И ей вдруг стало жаль его. Совсем немного, на донышке души, там, где еще оставалось что-то живое.
— Ты не приложение, — сказала она тихо. — Ты просто выбрал не ту, с кем можно быть на равных.
— А с кем можно? — спросил он, и в его глазах загорелось то самое, от чего у Анны каждый раз перехватывало дыхание.
Она молчала долго. Так долго, что музыка успела смениться — дядя Коля заиграл что-то быстрой, плясовой. В зале захлопали, засвистели, кто-то пустился вприсядку.
— Не знаю, — наконец ответила Анна. — Но я бы на твоем месте не спешила. Сначала разберись в себе. А потом уже выбирай.
Она встала и пошла к выходу. Не убежала, как раньше, а пошла спокойно, плавно, чувствуя на себе его взгляд. Она знала, что он смотрит. Она знала, что он встанет и пойдет за ней. И он пошел.
На крыльце клуба было холодно. Сентябрьский ветер тянул с реки, пахло мокрой листвой и дымом — кто-то жег костер на огороде. Анна обхватила себя руками за плечи — платье было тонким, не по погоде.
— Замерзла? — спросил Алексей, накидывая на нее свою куртку. Куртка была тяжелая, но теплая. Анна уткнулась носом в воротник и закрыла глаза.
— Спасибо, — сказала она.
— Аня, — он повернул ее к себе, взял за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Что между нами происходит? Скажи честно.
— Ничего, — ответила она. — Пока ничего.
— А будет?
— Это зависит не только от меня.
Он смотрел на нее, и она видела, как в его глазах борется желание и чувство вины. Он был хорошим парнем, в глубине души. Не злым, не подлым. Просто запутавшимся. И Анна знала, что пользуется его слабостью. Знала — и не могла остановиться.
— Я не хочу делать Марие больно, — сказал он глухо.
— Тогда не делай, — ответила Анна и мягко убрала его руку от своего лица. — Иди к ней. Она тебя ищет.
Действительно, из клуба донесся Мариин голос, встревоженный и звонкий:
— Лёша! Лёша, ты где?
Алексей вздохнул, провел рукой по лицу, словно прогоняя наваждение.
— Поговорим завтра, — сказал он и ушел внутрь.
Анна осталась одна. Сняла его куртку, повесила на перила крыльца. Постояла, глядя в темное небо, где высоко-высоко, среди туч, пробивалась одна-единственная звезда. Маленькая, но упрямая.
«Что ты делаешь? — спросила она себя в который раз. — Остановись».
Но она знала, что не остановится. Потому что теперь она была как тот паровоз, который разогнался и несется под откос. Остановить его мог только кто-то извне. Или удар.
Она пошла домой. Но не своей обычной дорогой — через огороды, а в обход, мимо дома председателя. Остановилась у забора, посмотрела на освещенные окна. За шторкой мелькнула тень — Петр Ильич, должно быть, смотрел телевизор. На крыльце, скручивая папиросу, сидела мать Алексея — тетя Вера, невысокая сухонькая женщина, которая всегда улыбалась, но глаза у нее были грустные.
— Ты чего это, Анюта, одна ходишь? — окликнула ее тетя Вера. — Поздно уже. Не боишься?
— Чего бояться? — ответила Анна, подходя ближе. — Деревня маленькая, все свои.
— Свои-то свои, да всякое бывает. Ты заходи, коли что. Чайку попьем.
— Спасибо, теть Вера. Я в другой раз.
Она пошла дальше, и вдруг ее осенило. Не план даже — так, догадка. Тетя Вера была добрая, но слабая. Петр Ильич командовал в доме, а она подчинялась. И если до Петра Ильича дойдет слух, что его сын бегает не к одной девке, а к двум сразу, он такого шуму поднимет… Алексей его боялся. Все в деревне знали — председатель мужик крутой, спуску не дает.
Анна не была злой от природы. Она не хотела Марии зла. Но она хотела Алексея. Хотела так, что это желание затмевало все остальное. И она уже почти придумала, как ей быть. Осталось сделать последний шаг — тот, после которого возврата не будет.
Она зашла в дом, разулась, прошла в свою комнату. Мать спала . Анна села за стол, достала лист бумаги, карандаш. Подумала. Потом написала всего несколько слов.
«Тетя Вера, Ваш Лёша ходит к Анне, когда Марии нет дома. Скажите Петру Ильичу, пока не поздно».
Анна сложила бумагу вчетверо, спрятала под подушку. Завтра утром, пока никто не видит, она подбросит его в почтовый ящик председателя. А дальше — как карта ляжет.
Она легла, укрылась одеялом и долго лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Впервые ей стало страшно. Не за себя — за себя она не боялась. За Марию. За то, что разрушит их дружбу, которую они строили семнадцать лет. За то, что потом, когда страсти улягутся, она останется одна. С Алексеем или без него — но одна. Потому что Мария не простит. Мария не умела прощать предательство. Она умела только любить.
— Прости, — прошептала Анна в пустоту. — Прости меня, Мань.
И заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы не разбудить мать. Слезы текли по щекам, и она не вытирала их. Она плакала о себе прежней — той девочке, которая умела радоваться чужому счастью, которая не знала, что такое зависть, которая верила, что дружба бывает навсегда. Та девочка умирала. И Анна оплакивала ее, как оплакивают близкого человека, который уходит навсегда.
А за окном сентябрьский ветер гнул ветки старой черемухи, и редкие, последние листья срывались и кружились в темноте, падая на холодную землю. К утру их покроет иней, и они почернеют, и никто не вспомнит, что когда-то они были зелеными и живыми.
Продолжение следует ...