Следующие две недели пролетели как один долгий, душный день. Август стоял жаркий, сухой — пыль на дороге поднималась облаками, листья на березах свернулись в трубочки, и даже вечером не спадал тяжелый, медовый дух отцветающих трав. В Ключевке только и разговоров было что о возвращении Алексея. Старухи на лавочках судачили, прикрывая рты ладонями: «И зачем такого жениха сюда понесло? В городе бы оставался». Молодые девки вздыхали, глядя вслед, когда он проходил по улице в своей гимнастерке с блестящими пуговицами. А Алексей ходил неторопливо, с ленцой, кивал знакомым и никуда не спешил — словно знал, что от него никуда не денутся.
Мария пропала. Совсем. Раньше она забегала к Анне каждый день — то за спичками, то сказать новость, то просто так, поболтать. Теперь же проходили сутки, а ее не было. Анна сама не шла — гордость не позволяла. Она сидела на крыльце, перебирала гречку или чинила отцовскую рубаху и ждала. Ждала, когда на дорожке покажется знакомая фигура в желтом или розовом — Мария любила яркое, как сорока. Но дорожка пустовала.
— Ты чего дома сидишь? — спросила ее однажды мать, тетя Настя, женщина сухая и молчаливая, похожая на старый настурций. — Бегала бы с подружкой, пока молодая.
— У подружки теперь другие дела, — ответила Анна и прикусила нитку.
Тетя Настя глянула на дочь поверх очков, покачала головой и ничего не сказала. Она умела молчать там, где другие бы спрашивали. Анна унаследовала это от нее.
Она все-таки увидела их на пятый день. Шла из магазина с кульком соли и сахара — мать послала, потому что свои запасы кончились, а до получки еще жить и жить. И на Центральной улице, прямо у дома председателя, она заметила Марию и Алексея. Они стояли под старой яблоней, ветки которой уже клонились к земле под тяжестью мелких, кислых плодов. Мария что-то рассказывала, размахивая руками, а Алексей слушал, прислонившись плечом к стволу, и курил. Дым от папиросы поднимался вверх, смешиваясь с яблочным запахом.
Анна остановилась в тени амбара. Ее не было видно, а она видела все. Видела, как Мария вдруг замолчала на полуслове и подняла лицо к Алексею. Видела, как он бросил папиросу, примял ее сапогом и медленно, будто нехотя, наклонился к ней. Поцелуй был долгим, не стыдливым, как у деревенских парней, а каким-то городским — спокойным и уверенным.
Анна сжала кулек так, что соль захрустела под пальцами. Она не заплакала. Слезы почему-то не шли — вместо них в груди поднималось что-то горячее, сухое, похожее на песок. Она развернулась и пошла домой другой дорогой — через огороды, перепрыгивая канавы и цепляясь юбкой за кусты смородины. Дома она высыпала соль в солонку, сахар — в сахарницу, села на лавку и уставилась в одну точку.
— Товар испортился? — спросила тетя Настя, глянув на дочь.
— Нет, мам. Всё в порядке.
— И лицо у тебя, как будто лимон ела...
Анна не ответила. Она встала, взяла ведро и пошла к колодцу — набирать воду. Ей хотелось холода. Ледяной, обжигающей воды, чтобы залить этот огонь внутри.
Мария прибежала сама на восьмой день. Влетела в калитку запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с соломой в волосах...
— Ты меня простишь, дуру? — затараторила она, не давая вставить слова. — Я пропала совсем, да? Я знаю, знаю! Но ты не представляешь, Анька, что творится! Он вчера сказал, что я красивее всех на свете! Представляешь? Красивее всех! Он так сказал, а у меня аж сердце остановилось, честное слово!
Она говорила и говорила, пересыпая слова смехом, и Анна смотрела на нее и видела чужого человека. Не потому, что Мария изменилась — нет, она была все той же звонкой, растрепанной, щедрой на объятия и слова. Изменилось что-то между ними. Та невидимая нить, которая связывала их с детства...
— Я рада за тебя, — сказала Анна ..
— Правда? — Мария посмотрела ей в глаза с такой открытой, доверчивой надеждой, что у Анны кольнуло в груди. — А я боялась, что ты… ну, не знаю… обидишься.
— С чего мне обижаться?
— Ну, он же… — Мария замялась, покрутила пуговицу на своей кофте. — Раньше мы с тобой были вдвоем, а теперь я с ним. А ты одна.
Слово «одна» ударило наотмашь. Анна почувствовала, как к щекам приливает кровь, но взяла себя в руки.
— Я не одна, — ответила она. — У меня работа. И ты у меня есть.
— Точно! — Мария снова расцвела, словно и не было этой неловкой паузы. — Мы же с тобой всегда! Просто теперь нас стало трое. Это еще лучше, правда? Ты только познакомься с ним поближе, Ань, он такой… такой… я даже слов не найду!
«Я знаю его дольше, чем ты», — хотела сказать Анна, но промолчала. Не время было. Да и не место.
Вечером Мария утащила ее на посиделки. В избе у председателя собиралась молодежь — человек десять, с гармошкой и бутылкой самогона, которую ставили на стол для вида, а пили ее втихую из кружек. Алексей сидел во главе стола, как хозяин, хотя хозяином был его отец — но Петр Ильич ушел в другую комнату смотреть телевизор, оставив молодым просторную горницу. Мария устроилась рядом с Алексеем и весь вечер не отпускала его руку, то гладила пальцы, то переплетала свои с его, то тянулась к уху шептать что-то смешное.
Анна сидела в углу, рядом с толстой Зойкой, которая всю дорогу жаловалась на фурункул под мышкой. Анна пила чай из блюдца, дула на него и чувствовала, как на нее то и дело поглядывают. Сначала она думала — Алексей. Но нет, Алексей смотрел на Марию. А на Анну смотрел кто-то другой.
Это был Витька Сморчков — долговязый парень с вечно мокрыми ладонями и прыщавым лицом, который год назад окончил ПТУ и теперь работал трактористом. Он смотрел на Анну так, как смотрит голодный пес на миску с похлебкой — с надеждой и унижением одновременно. Анна отворачивалась, но Витька был упорен. Он подсел к ней, когда Зойка ушла танцевать, и зашептал:
— Ань, а пойдем завтра в кино?. Я слышал, смешное.
— Вить, я занята, — ответила Анна, не глядя на него.
— Чем? Картошку копать еще рано.
— Дел много.
Витька обиженно замолчал, но не ушел. Он сидел рядом и жевал пирог, громко чавкая. Анна смотрела на Марию и Алексея. Они уже не шептались — они целовались, не стесняясь никого, и кто-то из парней гикнул, кто-то засвистел. Гармонист заиграл что-то разухабистое, и все задвигались, закричали, захлопали.
Анна встала.
— Ты куда? — спросил Витька.
— Домой. Голова болит.
Она вышла в сени, нашарила в темноте свою кофту и уже взялась за щеколду, когда сзади раздались шаги. Тяжелые, уверенные, не Витькины. Она обернулась.
В проеме двери стоял Алексей. Он зажигал новую папиросу — спичка чиркнула, и на секунду осветила его лицо: скулы, прямой нос, глаза, которые смотрели не на Марию, а на нее. На Анну.
— Уходишь? — спросил он, пряча спичку в кулак.
— Ухожу.
— А Манька расстроится. Она хотела, чтобы ты весь вечер с ней была.
— Манька сейчас ничего не замечает, кроме тебя, — сказала Анна и тут же пожалела о своей резкости.
Алексей усмехнулся. Темнота скрывала его лицо, но усмешку было слышно — сухую, мужскую, без веселья.
— Ревнуешь? — спросил он негромко.
— К кому? — Анна подняла голову. — К тебе?
Он шагнул ближе. Теперь она чувствовала запах махорки, одеколона и еще чего-то горячего, живого, что исходило от его тела. Сердце забилось где-то в горле.
— Странная ты, Аня, — сказал Алексей. — Всегда была странная. В школе молчала, как рыба. А глазами говорила. Ты помнишь, как на меня смотрела на уроках?
Анна замерла. Он помнил? Он видел? Внутри все оборвалось и снова склеилось в другом порядке.
— Не помню, — ответила она чужим голосом.
— А я помню, — сказал Алексей и протянул руку, чтобы коснуться ее щеки.
Анна отшатнулась. Резко, словно ее ударило током. Щеколда звякнула, дверь распахнулась, и в сени ворвался свежий ночной воздух, пахнущий полынью и далеким костром.
— Не надо, — сказала она твердо. — Ты с Марией. А я тебе не игрушка на два фронта.
Она выскочила на улицу и пошла быстро, почти побежала, не оглядываясь. За спиной не было шагов. Только где-то в доме снова заиграла гармошка, и Мария засмеялась — громко, счастливо, ничего не подозревая.
Анна шла и кусала губы, чтобы не разреветься. В груди кипело — обида, стыд, и какое-то ужасное, запретное торжество. Он помнил. Он смотрел на нее. И если сегодня она сказала «нет», то завтра? Послезавтра?
У своего крыльца она остановилась. Луна висела низко, желтая, как блин на сковороде. Анна посмотрела на окна — мать уже спала, свет погашен. Тихо было. Только сверчки да лягушки в пруду.
Она села на ступеньку, обхватила колени руками и просидела так до полуночи, глядя на звезды. А когда встала и вошла в дом, у нее уже созрел план. Не до конца, не четкий — так, смутное очертание. Но оно было.
И оно было темным.
Продолжение следует ....