На следующее утро Анна проснулась с тяжелой головой и непривычной пустотой в груди. Долго лежала на спине, глядя в потолок, где от сырости разошлись бурые разводы, похожие на карту неведомой страны. За стеной мать гремела ухватами — топила печь, хотя утро стояло теплое. В щель между ставнями пробивался свет, и в нем танцевали пылинки.
Она не пошла к Марии. Не побежала, как делала раньше, делить утренний чай и новости. Вместо этого Анна надела старое платье, повязала голову платком и отправилась на прополку свеклы. Работа была тяжелая, нудная — спина ныла через час, пальцы сводило от земли, въевшейся под ногти. Но она работала молча, остервенело, вырывая лебеду и осот с корнем, чтобы ни одной травинки не осталось в междурядьях.
— Ты что, собралась всю свеклу в одиночку выполоть? — окликнула ее тетка Зина с соседнего участка. — Погляди на себя — красная вся, как рак.
— Солнце печет, — коротко ответила Анна.
— Солнце-то печет, да не в спину, а в затылок. Ты бы отдохнула. Молодая еще, горб наживешь — замуж никто не возьмет.
Анна выпрямилась, вытерла лоб тыльной стороной ладони. Пот стекал по вискам, щипал глаза. Она посмотрела на тетку Зину — толстую, добрую, с вечно мокрым от пота лицом — и вдруг спросила:
— А замуж — это главное?
Тетка Зина удивилась такому вопросу, даже моргнула несколько раз.
— Ну, а что же еще? Баба без мужа — что плетень без кола. Всяк толкнуть может, а держаться не на чем.
Анна кивнула, словно услышала то, что и так знала. И снова нагнулась к земле.
Мария пришла ближе к обеду. Прибежала запыхавшаяся, с букетом полевых ромашек , уже начинающих вянуть. Ткнула их Анне прямо в лицо.
— Это тебе! — объявила громко. — За то, что ты лучшая подруга на свете.
Анна взяла цветы. Ромашки пахли горьковато и свежо, как само лето.
— Спасибо, — сказала она. — А откуда они?
— Лёшка нарвал! Представляешь? Идет по полю, видит ромашки и вдруг говорит: «Аньке надо отнести, она цветы любит». Откуда он знает, что ты любишь? Я ему не говорила.
Анна опустила глаза. Знала. Она знала, откуда. Потому что Алексей помнил. Помнил, как в пятом классе она пришла в школу с букетом ромашек и поставила их в банку на подоконник. И весь урок на них смотрела, а не на доску. Помнил то, что Мария даже не заметила.
— Передай спасибо, — ровно сказала Анна.
— Сама передашь! — воскликнула Мария. — Мы сегодня вечером на речку идем. Ты придешь? Придешь, да? Я без тебя не хочу. Он, конечно, хороший, но с тобой веселее. Ты всегда что-нибудь такое скажешь — умное. А я только хохотать умею.
— Ты умеешь радоваться, — поправила Анна. — Это важнее ума.
Мария расцвела, словно получила комплимент. Она была как зеркало — отражала то, что в нее бросали. Брось камень — обидится. Брось ласку — засияет. Анна вдруг с острой, почти физической болью поняла, что завидует этой Марининой способности — быть счастливой без оглядки, без задней мысли....
— В семь, на старом мосту, — сказала Мария, чмокнула подругу в щеку и убежала, подпрыгивая на кочках.
Анна осталась одна с ромашками в руках. Постояла, подумала, потом разжала пальцы. Цветы упали на землю, на вырванную лебеду. Она не стала их поднимать.
Вечером она все-таки пошла. Переоделась в чистое — в то самое синее платье, которое любила за то, что оно делало ее незаметной. Причесалась гладко, косу уложила венцом. Посмотрела на себя в маленькое зеркальце, что висело над рукомойником. Из зеркала глянуло лицо бледное, с резкими скулами и большими серыми глазами. Не красавица, но и не дурнушка. Такая, на которую посмотрят — и забудут. Если не присмотреться.
— Иди, — сказала ей мать из кухни, не оборачиваясь. — Иди, дочка. Не сиди в четырех стенах.
На старом мосту уже собирались. Мост был деревянный, скрипучий, переброшенный через реку в самом узком месте. Его давно хотели сломать — построили новый, бетонный, выше по течению, — но старый стоял, и молодежь любила собираться здесь: и вода близко, и тихо, и звезды видно, как в колодце.
Алексей сидел на перилах, свесив ноги. Рядом, прижавшись плечом, Мария. Еще человек пять — Витька Сморчков, Зойка, тракторист Колька с вечным магнитофоном «Весна» наперевес, две девчонки из соседней деревни, которых Анна не знала. Пахло рекой, водорослями и дымком — кто-то разжег маленький костер прямо на песке у воды.
— Анька пришла! — закричала Мария и захлопала в ладоши. — А мы уж думали, ты нас бросила.
— Дела были, — сказала Анна и села на край моста, подальше от всех, почти у самого берега.
Витька Сморчков тут же пододвинулся к ней, как репей.
— А я тебе место занял, — сказал он, улыбаясь. — Чтобы никто не сел.
— Спасибо, Вить.
— А пойдем завтра в кино? В клубе теперь каждый вечер крутят. «Москва слезам не верит» будет. Я слышал, хороший фильм. Бабы плачут.
— Посмотрим, — ответила Анна, чтобы отвязаться.
Витька обрадовался, заерзал. Анна смотрела на Алексея. Тот не глядел в ее сторону — он что-то шептал Марии, и та смеялась, запрокинув голову. Огонь костра отражался в ее глазах, и казалось, что они горят.
Потом Колька включил магнитофон. Из динамиков зашипело, захрипело, и полилась музыка — Пугачева, «Миллион алых роз». Кто-то запел, кто-то затанцевал прямо на мосту — доски заскрипели, заходили ходуном. Мария потянула Алексея за руку:
— Пойдем танцевать!
— Не хочу, — сказал он лениво.
— Ну пожалуйста!
— Ладно.
Он встал, обнял ее за талию, и они закружились на скрипучих досках, неуклюже, но весело. Анна смотрела, как Мария прижимается к его груди, как он что-то говорит ей на ухо, и та кивает. И вдруг ей показалось, что весь этот вечер — фальшивка. Что она здесь лишняя, как пятое колесо, как тот самый лишний цветок в букете. Встала.
— Ты куда? — спросил Витька.
— Пройдусь, — бросила она.
Анна сошла с моста и пошла по тропинке вдоль реки, туда, где за кустами ивы темнел старый колодец — уже не действующий, заколоченный досками. Она помнила это место с детства — они с Марией прятались здесь от дождя, когда пасли гусей. Здесь было тихо, сыро и пахло мятой.
Она присела на сруб и обхватила лицо руками. Не плакала. Просто сидела, сжимая виски, чтобы унять глухую, пульсирующую боль.
— Аня.
Она вздрогнула. Голос был низкий, спокойный. Она подняла голову.
Перед ней стоял Алексей. Один.
— Как ты меня нашел? — спросила она шепотом.
— Видел, куда ты пошла. Зачем ушла?
— Душно было.
Он сел рядом, на траву. Не спрашивая разрешения. Просто сел, закинул ногу на ногу, достал папиросу. Прикурил. В темноте огонек осветил его лицо — серьезное, без улыбки.
— Ты врешь, — сказал он. — Не из-за духоты.
Анна молчала.
— Аня, — повторил он, и в его голосе появилось что-то новое, чего она не слышала раньше. Не насмешка, не ленца. А что-то похожее на… усталость? — Ты думаешь, я не вижу? Я все вижу.
— Что именно? — голос у нее сел, стал чужим.
— Как ты смотришь. Как ты молчишь. Как уходишь, когда тебе больно. Ты всегда так делала. Даже в школе. Тебя обзовут — ты молчишь. Тебя толкнут — ты отойдешь. А я видел. Я все замечал.
Анна подняла на него глаза. В темноте его лицо было почти неразличимо — только блестели глаза, отражая далекий огонь костра.
— Зачем ты это говоришь? — спросила она тихо. — Зачем, если ты с ней?
Алексей выдохнул дым, пустил его вверх, в звездное небо.
— Не знаю, — сказал он честно. — Наверное, потому что с тобой… по-другому. С тобой не надо притворяться.
— А с ней приходится?
Он не ответил. Затянулся, выбросил папиросу в траву, примял сапогом.
— Мария — хорошая, — сказал он после паузы. — Добрая. Светлая. Как лампадка. А ты… — он повернулся к ней, и теперь их лица были близко, слишком близко. — Ты — как ночной костер. Темно вокруг, а ты горишь. И непонятно — то ли подойти погреться, то ли обжечься.
У Анны перехватило дыхание. Она хотела сказать что-то резкое, отодвинуться, встать и уйти. Но тело не слушалось. Сидела, как прибитая к этому старому срубу, и смотрела в его глаза.
— Не надо, Лёша, — выдохнула она. — Пожалуйста. Не надо.
— Чего не надо?
— Играть со мной. Я не Мария. Я не умею… забывать.
Он протянул руку и медленно, осторожно, как будто трогал хрупкую вещь, коснулся ее щеки. Ладонь у него была горячая.
— А кто говорит про игру? — спросил он совсем тихо.
В этот момент с моста донесся голос Марии— испуганный, звонкий:
— Лёша! Лёша, ты где?
Алексей убрал руку. Встал, отряхнул штаны. Посмотрел на Анну сверху вниз — и в этом взгляде было что-то окончательное, необратимое.
— Иди к ней, — сказала Анна. — Она зовет.
— А ты?
— А я посижу еще.
Он помедлил секунду, словно хотел что-то добавить. Но не добавил. Развернулся и пошел — широким шагом, быстро, через кусты, к мосту. Анна слышала, как он крикнул: «Я здесь, Ма, не бойся!»
Анна осталась одна. Сжала руки в кулаки. Закрыла глаза.
— Боже мой, — прошептала она в темноту. — Что же я делаю?
Ответа не было. Только сверчки стрекотали, да река тихо плескалась о берег, да где-то далеко лаяла собака — все та же, что и в первый вечер. Или другая. Анна уже не разбирала.
Она сидела на старом срубе до тех пор, пока костер на берегу не погас, пока голоса не стихли и мост не опустел. А потом встала и пошла домой. Не оглядываясь.
Завтра нужно будет смотреть в глаза Марии. Завтра нужно будет улыбаться и делать вид, что ничего не случилось. Завтра начнется новая игра.
Но сегодня, сейчас, в этой темноте, она позволила себе один раз — только один — признаться себе в том, что она чувствует. Ненависть. Зависть. Любовь. Все вместе, в одном комке, который нельзя разорвать.
И самое страшное было даже не в этом. Самое страшное — она знала, что завтра не остановится. Что завтра она сделает следующий шаг. Туда, откуда нет возврата.
Продолжение следует ...