РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Зима пришла внезапно, как приходит смерть — без предупреждения, без жалости, без права на отсрочку.
Еще вчера, казалось, было осеннее, промозглое, но все-таки живое — с дождем, с грязью, с низким серым небом, которое хотя бы напоминало о том, что где-то там, за тучами, есть солнце.
А сегодня Степан проснулся от холода, который проник сквозь дырявое одеяло, сквозь тулуп, сквозь кожу, сквозь кости — до самого нутра, до того места, где, казалось бы, уже нечему мерзнуть.
Он открыл глаза.
В бараке было темно — окна за ночь заиндевели так, что сквозь них не пробивался даже серый, унылый свет. Только в проходе, у печки, тускло горел керосиновый фонарь, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени.
Пахло дымом, кислой капустой и чем-то еще — сладковатым, приторным, тошнотворным.
Степан не сразу понял, что это запах болезни. Запах, который поселился в бараке с приходом зимы и уже не уходил.
— Степа, — раздался тихий голос Аксиньи. — Степа, ты встал?
— Встаю, — ответил он, хотя не вставал — лежал, собираясь с силами.
Каждое утро теперь было битвой: с холодом, с голодом, с тяжестью в теле, которая наваливалась, как камень, и не отпускала.
— Печку надо топить. Машутка замерзает.
Степан сел.
Голова закружилась, в глазах потемнело, но он переждал, привыкая к темноте и к слабости. Слабость стала его постоянным спутником — она поселилась в мышцах, в суставах, в каждом движении, делая даже простые вещи — встать, одеться, сделать шаг — непосильным трудом.
Он нащупал ногами пол.
Пол был ледяным, и холод обжег ступни, заставил вздрогнуть. Степан натянул сапоги — они давно прохудились, и в них набилась солома, которая не столько грела, сколько напоминала о том, что тепла нет и не будет.
Накинул тулуп, прошел к печке.
Печка стояла в конце прохода, общая на весь барак.
Это была старая, проржавевшая буржуйка, которая грела только тогда, когда в нее кидали дрова без остановки. Но дров не хватало — их выдавали строго по норме, полено на человека, и этого хватало только на то, чтобы растопить печь утром и вечером, да и то ненадолго.
Степан открыл заслонку.
Внутри лежали вчерашние угли — черные, холодные, мертвые. Он сложил в печь поленья, которые принес еще вчера, достал спички — их тоже берегли, каждую, как золото, — и чиркнул.
Спичка сломалась. Вторая загорелась, и Степан поднес ее к бересте.
Береста занялась быстро, жадно, и огонь побежал по щепкам, лизнул поленья, затрещал, задышал теплом.
— Гори, — прошептал Степан, закрывая дверцу. — Гори, родимая.
Он постоял у печки, протянул руки к железным бокам, чувствуя, как тепло — слабое, робкое — начинает разливаться по телу.
Пальцы оттаяли, заныли, закололо — это была хорошая боль, живая, которая говорила о том, что руки еще не отморожены, еще работают.
Из кубрика послышался кашель — сухой, надрывный, с металлическим оттенком
. Кашляла Варвара. Она заболела еще неделю назад, и болезнь не отпускала, цеплялась за нее, как за свою добычу
. Аксинья поила ее отваром из сосновых иголок, который выменивала на последние тряпки, прикладывала к груди горячие камни, заворачивала во все теплое, что у них было
. Но Варвара таяла — с каждым днем становилась тише, прозрачнее, как свеча, которая догорает.
— Папа, — раздался голос Якова. Он сидел на нарах, натягивая на себя рваную телогрейку. — Папа, я схожу к фельдшеру. Может, даст чего от кашля.
— Не даст, — сказал Степан. — Он уже месяц пьет. Говорят, его из лазарета выгнали.
— А может, очухался?
— Не очухался, — вмешался сосед, дядя Прохор, мужик, который сидел в соседнем кубрике
. Он уже второй год жил в этом бараке и знал здесь все — и людей, и порядки, и законы выживания. — Фельдшера нашего не ждите. Он теперь до весны не проспится. А если и проспится — все равно не поможет. У него лекарств нет. А что есть — он уже пропил.
— Что же делать? — спросил Яков.
— Ждать, — сказал Прохор. — Или не ждать. Кто как.
Степан подошел к Варваре.
Она лежала на нарах, укрытая тулупом и Аксиньиной шалью. Лицо ее было белым, как снег за окном, глаза закрыты, губы потрескались, в уголках рта — запекшаяся кровь. Рядом, прижавшись к сестре, спала Машутка — она тоже была бледна и худа, но болезнь, слава Богу, обошла ее стороной, только слабость осталась.
— Варя, — тихо позвал Степан. — Варя, слышишь меня?
Варвара открыла глаза. Взгляд ее был мутным, отсутствующим, но когда она увидела отца, в глазах мелькнуло что-то — узнавание, может быть, или надежда.
— Тятя, — прошептала она. — Холодно мне. Очень холодно.
— Сейчас, дочка, — Степан взял ее за руку. Рука была ледяная, тонкая, как прутик.
— Сейчас печку истопим, тепло будет.
— Тятя, а я домой хочу, — сказала Варвара, и в голосе ее было столько тоски, что у Степана сжалось сердце. — Я хочу в наш дом. К печке. К мамкиным пирогам. Хочу, чтобы лето было.
Чтобы бабочки.
— Будет, Варя, — сказал Степан, и слова эти были такими же холодными, как и воздух в бараке. Он больше не верил в них, но должен был говорить.
Должен был давать надежду, хотя сам ее давно потерял. — Будет и лето, и бабочки. Ты только держись.
— Держусь, тятя, — прошептала Варвара, и уголки ее губ дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. — Я держусь.
Она закрыла глаза и снова провалилась в тяжелый, болезненный сон.
Степан сидел рядом, держал ее за руку, и чувствовал, как жизнь уходит из этой маленькой, тонкой руки, уходит медленно, но неумолимо, как вода сквозь пальцы.
Он сжимал ее крепче, словно мог удержать, словно сила его рук могла победить болезнь, но рука оставалась холодной, и сердце билось слабо, едва слышно.
— Аксинья, — позвал он. — Аксинья, иди сюда.
Аксинья подошла, села рядом, посмотрела на дочь. Она ничего не сказала — слова были не нужны. Она взяла Варвару за другую руку, и они сидели так, отец и мать, держа свою дочь, как держат умирающего — тихо, молча, без надежды, но и без отчаяния.
"*****
В тот день Степан решил пойти в лес.
— Ты с ума сошел, — сказала Аксинья, когда он начал одеваться. — На улице — мороз.
Ты не дойдешь.
— Дойду, — ответил он, натягивая рваный полушубок. — В лесу дрова. Если не принесу дров — печка не натопится
. Варвара замерзнет.
— И ты замерзнешь.
— Не замерзну. Я — крестьянин. Крестьяне в лесу не замерзают.
Он сказал это с такой уверенностью, что Аксинья замолчала. Она знала: спорить бесполезно. Когда Степан что-то решил, его не переубедить. Это было и его силой, и его слабостью.
— Я с тобой, — сказал Яков, поднимаясь с нар.
— Нет, — отрезал Степан. — Ты остаешься. Смотри за матерью, за сестрами.
— Папа...
— Я сказал — нет.
Степан вышел из барака, и холод ударил в лицо, как кулаком. Мороз был лютый — градусов под сорок, а может, и все пятьдесят. Воздух застыл, стал плотным, колючим, и каждый вдох резал легкие, как ножом. Снег скрипел под ногами — звонко, радостно, но эта радость была злой, насмешливой.
Поселок спал. Бараки стояли черными громадами на фоне белого, слепящего поля, и только из труб валил дым — жидкий, серый, который тут же рассеивался в морозном воздухе. Люди сидели по домам, грелись как могли, ждали весны. Многие не дождутся. Степан знал это. Каждое утро он видел, как из бараков выносят тела — взрослых, детей, стариков. Их увозили на санях в лес, копать могилы в мерзлой земле. Земля не поддавалась — ее долбили кирками, взрывали, но она не отпускала, держала мертвых так же крепко, как живых.
Степан пошел к лесу. Снег был глубокий, выше колена, и он проваливался в него, вытаскивал ноги, шел дальше.
Сапоги давно потеряли всякий вид — подошвы были примотаны веревками, голенища порваны, и снег набивался внутрь, таял, превращался в ледяную воду, которая жгла ступни. Но Степан не чувствовал боли — он уже привык. Тело приспособилось к холоду, как приспосабливается к ударам, — перестало реагировать.
Лес встретил его тишиной. Не той тишиной, которая бывает в родных краях, когда слышно, как падает снег с веток, как дятел стучит, как где-то далеко лает собака. Здесь тишина была мертвой — глухой, плотной, давящей. Деревья стояли черными столбами, иней покрывал кору, ветки, и казалось, что лес застыл, замер, умер.
Степан шел, выбирая сухостой. Он научился этому в первые же недели: валить надо только сухие деревья — они легче горят, дают больше тепла. Сырые — бесполезны, они только дымят и шипят, а тепла от них нет. Он выбрал небольшую сухую сосну, достал топор — тот самый, который взял из дома, единственное, что осталось от прежней жизни. Топор был тяжелым, острым, и рукоятка его хранила тепло его руки, тепло дома, тепло прошлого.
Он начал рубить. Удары были глухими, и каждый удар отдавался в руках, в плечах, в спине. Пот выступил на лбу, замерз тут же, превратился в ледяную корку. Дыхание вырывалось из груди клубами пара, и Степану казалось, что он рубит не дерево, а что-то другое — свою жизнь, свою судьбу, свою боль. Удар. Еще удар. Еще.
Сосна дрогнула, затрещала, и Степан отступил, крикнув:
— Пада-а-ай!
Дерево рухнуло в снег, подняв тучу снежной пыли.
Степан подошел, начал обрубать сучья. Руки работали автоматически, без мысли, без устали — тело помнило то, что забыла душа. Он рубил, складывал поленья, и с каждым ударом возвращался к себе — к тому Степану Ковригину, который был хозяином, который знал, что такое труд, который не боялся ни холода, ни голода, ни смерти.
Когда поленья были готовы, он связал их веревкой, взвалил на плечи. Ноша была тяжелой — больше пуда, наверное, — и он согнулся под ней, но не упал.
Пошел обратно, увязая в снегу, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Лес молчал. Небо было черным, звездным, и звезды казались ледяными иглами, вонзившимися в темноту.
Он шел и думал о Варваре. О том, как она родилась — маленькая, крикливая, с большими серыми глазами, которые смотрели на мир с удивлением и радостью. О том, как она бегала по саду, ловила бабочек, плела венки из васильков. О том, как она вышивала рушники — ее пальцы, тонкие, быстрые, выводили такие узоры, что соседки завидовали. О том, как она читала вслух по вечерам — у нее был чистый, звонкий голос, и когда она читала, даже Петр, вечно неугомонный, затихал и слушал.
Неужели это все? Неужели это кончится здесь, в этом проклятом месте, в этом бараке, на этой грязной наре, под дырявым одеялом? Неужели ее жизнь — тринадцать лет — это все, что ей отпущено?
— Нет, — сказал он вслух, и голос его прозвучал в тишине леса громко, как выстрел. — Нет.
Не бывать этому.
Он прибавил шаг. Ноги не слушались, спина ныла, плечи горели, но он шел. Шел, чтобы успеть. Шел, чтобы спасти. Шел, чтобы доказать — смерть не властна над его дочерью. Не властна.
****
Когда Степан вернулся в барак, он едва держался на ногах.
Поленья свалились у печки, и он сам свалился рядом, прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Дыхание было тяжелым, рваным, сердце билось где-то в горле, и перед глазами плыли черные круги.
— Степа! — Аксинья подбежала к нему. — Степа, ты живой?
— Живой, — прохрипел он. — Топи печь.
— Ты весь белый. Ты замерз?
— Не замерз. Топи.
Аксинья начала растапливать печь. Дрова были сухие, хорошие, и огонь занялся быстро, весело, затрещал, загудел. Тепло потекло по бараку, слабое, но живое, и люди в соседних кубриках зашевелились, заговорили, задышали.
Степан сидел, глядя, как огонь лижет поленья, и думал о том, что это, наверное, и есть счастье — огонь в печке, тепло, которое можно передать другому. Ничего больше не нужно. Ни дома, ни лавки, ни земли. Только огонь. Только тепло. Только чтобы дети были живы.
— Яков, — позвал он. — Яков, иди сюда.
Яков подошел, сел рядом.
— Слушай, — сказал Степан, глядя на огонь. — Я завтра опять пойду в лес. И послезавтра. И каждый день. Дрова нужны. Не только нам — всем. Люди умирают от холода. Надо помогать.
— Я пойду с тобой, — сказал Яков.
— Нет. Ты нужен здесь. С матерью. С сестрами.
— А ты?
— Я справлюсь. Я сильный.
— Ты не сильный, — сказал Яков, и в голосе его было столько боли, что Степан вздрогнул. — Ты больной.
Ты кашляешь кровью.
Я видел.
Степан молчал. Он думал, что никто не видел. Он прятал тряпку, когда откашливался, выходил в сени, чтобы не пугать семью. Но Яков видел. Яков всегда все видел.
— Это ничего, — сказал Степан. — Пройдет.
— Не пройдет. Ты умираешь, тятя. Как и все мы.
— Не говори так.
— Правду говорю. — Яков сжал кулаки, и Степан увидел, как побелели его костяшки. — Мы все умираем. Варвара — умирает. Мать — еле ходит. Петр и Павел — как тени. А ты — кашляешь кровью. И никто нам не поможет. Никто.
— Мы сами себе поможем, — сказал Степан. — Мы — Ковригины.
— Ковригины? — Яков усмехнулся, и усмешка была горькой, страшной. — Ковригины, которые строили дом, а теперь живут в бараке? Ковригины, которые пахали землю, а теперь мерзнут в тайге? Ковригины, у которых умирает дочь, и они не могут ничего сделать?
— Замолчи, — сказал Степан, и голос его стал жестким. — Замолчи, сын. Я не хочу это слышать.
— А что ты хочешь слышать? — Яков встал, и в глазах его горела та самая злоба, которая сжигала его изнутри. — Что все будет хорошо? Что мы вернемся? Что выживем? Не будет, тятя. Не вернемся. Не выживем. Мы умрем здесь, как собаки. И никто не вспомнит о нас. Никто.
Он развернулся и ушел в темноту барака, оставив Степана одного у печки.
Степан сидел, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Не вера — веры уже не было. Не надежда — надежда умерла в вагоне. Ломалось что-то другое — то, что держало его все эти годы, что заставляло вставать по утрам, работать, строить, жить. Ломалось понимание того, что он может защитить свою семью. Не может. Ничего не может.
Он закрыл лицо руками, и плечи его затряслись в беззвучных рыданиях. Он плакал впервые с того дня, когда их выгнали из дома. Плакал не от слабости — от бессилия.
Оттого, что не может спасти дочь. Оттого, что не может дать сыновьям будущее. Оттого, что жена тает на глазах, а он ничего не может сделать.
— Господи, — прошептал он, — если ты есть — помоги. Я не прошу для себя. Я прошу для них. Для дочери. Для сыновей. Для жены. Накажи меня, если я грешен. Но их — спаси. Молю тебя. Спаси.
Огонь в печке загудел, взметнулся ярче, и на мгновение Степану показалось, что в этом огне он видит лицо — чье-то доброе, спокойное, смотрит на него с жалостью и любовью. Может быть, это был Бог. А может быть, просто игра света и тени. Но в тот момент Степану стало легче. Не намного — на самую малость. Но этого хватило, чтобы подняться, вытереть лицо и пойти к дочери.
****
Варваре стало хуже ночью.
Она металась, бредила, звала мать, отца, куклу, которая лежала рядом, такая же бледная и безжизненная. Аксинья сидела у изголовья, держала ее за руку, и лицо ее было спокойным, но Степан видел — это спокойствие было страшнее любых слез. Она уже смирилась. Она уже отпускала.
— Аксинья, — сказал он, садясь рядом. — Аксинья, не смей.
— Что? — Она подняла на него глаза. В них не было ничего — ни боли, ни надежды, ни страха. Только пустота.
— Не смей отпускать ее. Борись.
— Я борюсь, — сказала она. — Но я не могу победить смерть. Никто не может.
— Можем. Мы Ковригины.
— Ковригины, — повторила она, и в голосе ее прозвучала та же горечь, что и у Якова. — Степа, посмотри на нас. Мы не Ковригины. Мы — тени. Мы — призраки. Мы уже умерли, просто еще не знаем об этом.
— Нет, — сказал он, беря ее за плечи. — Нет. Мы живы. Пока мы дышим — мы живы. Пока наше сердце бьется — мы живы. И пока мы живы — мы боремся.
Ты поняла? Боремся!
Он встряхнул ее, и в глазах Аксиньи мелькнуло что-то — удивление, может быть, или узнавание.
— Степа, — сказала она. — Ты тоже кашляешь кровью. Я знаю. Ты умираешь.
— Может быть, — сказал он. — Но я не умру, пока не спасу вас. Всех. Поняла? Всех.
Он встал, подошел к Варваре. Девочка дышала тяжело, с хрипом, лицо ее было восковым, глаза запали, и казалось, что жизнь ушла из нее, оставив только оболочку.
— Варя, — сказал он, наклоняясь к ней. — Варя, слышишь меня?
Она не ответила.
— Варя, — повторил он. — Ты должна жить. Слышишь?
Я не отпускаю тебя. Я не даю тебе умереть. Ты — моя дочь. Моя кровиночка.
Я построил для тебя дом
. Я посадил для тебя сад. Я хочу, чтобы ты жила. Чтобы ты выросла. Чтобы у тебя были дети.
Чтобы ты помнила, кто ты. Ты — Ковригина. Ты не сдаешься. Ты — сильная. Как твоя мать. Как твой отец
. Ты слышишь меня?
Он говорил, и голос его становился все громче, и в этом голосе была такая сила, что даже соседи в соседних кубриках затихли и слушали.
— Ты — Ковригина, — повторял он. — Ты не умрешь. Я не позволю. Слышишь?
Не позволю!
Варвара вздохнула — глубоко, судорожно, как ныряльщик, который выныривает из глубины
. Открыла глаза. Глаза были мутными, невидящими, но в них уже не было той пустоты, которая была раньше.
— Тятя, — прошептала она. — Тятя, не кричи.
Я слышу.
— Слышишь? — Степан схватил ее за руку.
— Слышишь меня?
— Слышу, — сказала она, и в уголках ее губ мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Ты говоришь, что я Ковригина. Что я не сдаюсь.
— Да. И ты не сдашься.
— Не сдамся, — повторила она. — Я буду жить. Ради тебя. Ради мамы. Ради Машутки.
Я буду жить.
Она закрыла глаза, но дыхание ее стало ровнее, спокойнее. Жар спадал. И Степан, сидя рядом, держа ее за руку, чувствовал, как жизнь возвращается в это маленькое, измученное тело — медленно, по капле, но возвращается.
Аксинья подошла, села рядом, положила голову ему на плечо.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что не сдаешься. За то, что веришь.
— Я не верю, — сказал он. — Я просто делаю. Делаю, что могу. И молюсь.
— Значит, веришь, — сказала она. — Потому что без веры нельзя делать. И молиться нельзя.
Они сидели так, глядя на спящую дочь, и слушали, как за окном воет ветер, как скрипит снег под чьими-то шагами, как где-то далеко лает собака. И в этом морозном, враждебном мире, в этом бараке, в этой конуре, было тепло — маленькое, слабое, но живое тепло, которое они сохранили, которое никто не мог у них отнять.
***
Зима тянулась бесконечно.
Дни были короткими, темными, и казалось, что солнце вообще не встает, а только поднимается над горизонтом на час-другой, чтобы напомнить о себе, и снова прячется за тучи. Морозы стояли лютые, и даже в бараке, у печки, вода в ведрах замерзала. Люди ходили в чем попало, грелись как могли, болели, умирали.
Степан каждое утро ходил в лес за дровами. Он брал топор, веревку, и уходил в тайгу, возвращался только к вечеру, измученный, замерзший, но с ношей.
Дрова он раздавал соседям — тем, у кого не было сил ходить самим, тем, у кого болели дети, тем, кто уже лежал и ждал смерти.
— Зачем ты это делаешь? — спросил его однажды Петр. — У нас самих дров в обрез.
— А если бы у нас не было, — ответил Степан, — ты хотел бы, чтобы кто-то помог?
— Я хотел бы, чтобы нас не выгнали из дома, — буркнул Петр.
— Это другое, — сказал Степан. — Это мы изменить не можем. А это — можем. Можем помочь. И должны.
— Никому мы ничего не должны, — сказал Петр.
— Должны, — твердо сказал Степан. — Мы — люди. Люди должны помогать людям. Иначе мы — не люди. Понял?
Петр замолчал, отвернулся. Но на следующий день он первым взял топор и пошел в лес следом за отцом.
Яков тоже ходил в лес, и Павел, и даже Аксинья, когда силы позволяли, выходила на улицу, собирала валежник, ветки, шишки — все, что могло гореть. Они работали вместе, и в этой работе, в этом общем деле, было что-то, что держало их, не давало упасть, не давало сломаться.
Варвара медленно поправлялась. Болезнь отступила, оставив после себя слабость, бледность, но жизнь вернулась в нее — она начала есть, пить, разговаривать. Она сидела на нарах, укутанная во все теплое, и держала на коленях куклу — ту самую, которую привезла из дома. Кукла была грязная, потрепанная, лицо ее расплылось, но Варвара не расставалась с ней.
— Тятя, — сказала она однажды, когда Степан вернулся из леса. — Тятя, я хочу домой.
— Я знаю, дочка, — сказал он, садясь рядом. — Я тоже хочу.
— Мы когда-нибудь вернемся?
— Вернемся, — сказал он, и в этот раз слова его не были фальшивыми. Он поверил в них. Поверил, потому что иначе нельзя было жить. Потому что если не верить в возвращение — то зачем бороться? Зачем выживать? Зачем тащить на себе дрова, греть печку, лечить дочь?
— А когда? — спросила Варвара.
— Не знаю, — честно ответил он. — Но вернемся. Я обещаю.
— Ты уже обещал, — сказала она, но в голосе ее не было упрека — только надежда.
— И я сдержу обещание, — сказал он. — Может быть, не завтра. Может быть, не через год. Но я сдержу.
Варвара кивнула, прижалась к нему, и они сидели так, слушая, как воет ветер за окном, как трещит печка, как Машутка что-то бормочет во сне.
*****
К весне в бараке осталось двадцать три человека из тридцати семи.
Остальные умерли — от холода, от голода, от болезней, от отчаяния. Их хоронили в лесу, в мерзлой земле, и Степан копал эти могилы, потому что больше было некому. Он копал, и каждый раз, когда лопата ударяла в мерзлоту, он думал: «Неужели и мы так? Неужели и нас зароют здесь, в этой чужой земле, без креста, без имени, без молитвы?»
Но они не умерли. Выжили. Выкарабкались. Варвара поправилась, Машутка окрепла, Петр и Павел, несмотря на слабость, работали, Яков стал опорой, на которую можно было положиться. Аксинья держалась — она стала какой-то другой, железной, несгибаемой. Она больше не плакала, не жаловалась, не спрашивала «за что». Она просто делала то, что должна была делать: кормила, поила, лечила, молилась.
Однажды, в конце февраля, когда солнце стало подниматься выше и дни стали длиннее, Степан вышел из барака и увидел, что снег осел, стал тяжелым, мокрым. С крыш закапало, и где-то далеко, в лесу, зашумела вода — ручьи, которые пробивали себе дорогу сквозь снег и лед.
— Весна, — сказал он вслух, и слово это прозвучало, как молитва.
Он постоял на крыльце, глядя на тайгу, на небо, которое стало
***
Весна в Сибири оказалась не такой, как дома.
Там, за Уралом, в их родной стороне, весна была щедрой, шумной, радостной. Она врывалась стремительно, с грохотом ломающегося льда на реках, с запахом влажной, преющей земли, с грачами, которые с криком вились над еще голыми березами. Земля оттаивала быстро, и уже в апреле можно было выходить в поле, пробовать пахоту, чувствовать, как мягкий, податливый чернозем расходится под лемехом.
Здесь весна была другой — злой, обманчивой, жестокой.
Степан понял это в тот день, когда вышел из барака и увидел, что снег, который всю зиму казался вечным, начал оседать, но не таял, а превращался в ледяную кашу, сквозь которую невозможно было пройти. Днем пригревало солнце, и по крышам начинало капать, вода стекала вниз, замерзала ночью, и к утру поселок покрывался коркой льда, по которой нельзя было ступить — ноги разъезжались, и люди падали, ломали руки, ноги, а то и головы.
— Весна-красна, — усмехнулся дядя Прохор, когда Степан вышел на крыльцо. — У нас тут, паря, весна не как у вас. У нас весна — самая лютая пора. Зимой хоть холодно, но сухо. А весной — слякоть, гололед, да еще и голод. Запасы кончились, а до нового урожая еще далеко. Самое тяжелое время.
— Как же вы выживаете? — спросил Степан.
— А никак, — Прохор пожал плечами. — Кто выживает — тот выживает. Кто нет — того вон, — он кивнул в сторону леса, где чернели свежие могилы, — в землю кладем. Тут, брат, закон простой: или ты сильнее смерти, или смерть сильнее тебя. Третьего не дано.
Степан молчал, глядя на поселок. Бараки стояли черными, облезлыми, с подтаявшими сугробами у стен. Вокруг — ни деревца, ни кустика, только грязь, лед и бесконечная, унылая тайга на горизонте.
Поселок назывался «Сосновка», но сосен здесь не было — лес вырубили еще до них, и теперь вокруг простиралось голое, вытоптанное пространство, на котором не росло ничего, кроме редкой, чахлой травы.
— А что мы делать будем? — спросил Степан. — Работать? Нас же, наверное, работать заставят?
— Заставят, — кивнул Прохор. — Как сойдет снег — на лесоповал.
Тайгу валить. Работа — адская. С утра до ночи, в любую погоду. Норма — пять кубометров на человека в день. Не выполнишь — паек урежут. А паек и так — двести граммов хлеба да баланда из хвои.
— Пять кубометров? — переспросил Яков, который вышел следом за отцом. — Это же... это же сколько деревьев?
— Много, — ответил Прохор. — Я в прошлом году первую зиму тут работал.
С непривычки — еле ноги унес. А один мужик, из белорусов, не выдержал — умер прямо на делянке. Так и стоял, обняв сосну, пока не окоченел. Нашли только вечером, когда норму сдавали.
— Зачем же так? — спросил Яков, и в голосе его прозвучало непонимание. — Зачем людей губить?
— А для пользы народного хозяйства, — усмехнулся Прохор. — Лес-то куда идет? На стройки, на шахты, на заводы. Стране лес нужен. А мы — кто? Расходный материал. Были люди — и нет людей. Другие будут. Стране не привыкать.
Степан слушал, и внутри него закипала глухая, тяжелая злоба. Он понимал, что Прохор прав. Они здесь — не люди. Они — винтики, которые можно заменить. И никто не спросит, как они живут, чем дышат, что чувствуют. Никому нет дела до того, что у него умирала дочь, что жена тает на глазах, что сыновья, вместо того чтобы учиться, жениться, строить свою жизнь, вынуждены валить лес, чтобы получить двести граммов хлеба.
— Мы не умрем, — сказал он вслух. — Мы выживем.
— Посмотрим, — сказал Прохор. — Я тоже так думал, когда первый год начинал. А теперь — не знаю. Может, и выживем. А может, нет.
Он ушел в барак, оставив Степана и Якова на крыльце. Степан смотрел на тайгу, на черную стену леса, которая ждала их, чтобы перемолоть, сломать, убить. Но он не боялся. Бояться было некогда. Надо было думать, как выжить.
— Яков, — сказал он. — Надо готовиться. Лесоповал — это не шутка. Нам нужны инструменты. Пилы, топоры.
Надо найти, где взять.
— Говорят, выдают, — ответил Яков. — Но плохие, тупые. А хорошие — только за деньги.
А у нас денег нет.
— Деньги будут, — сказал Степан. — Мы что-нибудь придумаем.
Он знал, что придумать ничего не сможет. Но надо было говорить. Надо было давать надежду. Потому что без надежды они не выживут.
****
Первая делянка, куда их вывели в середине апреля, находилась в двадцати километрах от поселка.
Туда шли пешком, по грязи и льду, под моросящим холодным дождем, который пробирал до костей.
Степан шел впереди, за ним — Яков, Петр, Павел.
Аксинья осталась в бараке с Машуткой и Варварой — женщин на лесоповал не брали, оставляли на подсобных работах: чистить картошку, стирать белье, носить воду.
Но это не значило, что им было легче. Голод, холод, болезни косили их не меньше, чем мужиков на делянке.
Лес встретил их тишиной. Не той мертвой, зимней тишиной, которая была в морозы, а какой-то настороженной, тревожной. Снег подтаял, обнажив прошлогоднюю хвою, сучья, шишки.
Воздух был сырым, тяжелым, пахло гнилью и болотом.
— Становись! — скомандовал десятник, мужик лет сорока, с лицом, изрытым оспой, и злыми, маленькими глазками. — Слушай задание! Каждому — пять кубометров. Кто не сделает — паек вполовину.
Кто сделает больше — премия: сто граммов хлеба сверх нормы.
— А инструмент? — спросил кто-то из ссыльных.
— Получай!
Им выдали пилы — старые, ржавые, с погнутыми зубьями. Топоры — тупые, с расшатанными топорищами. Веревки — гнилые, того и гляди порвутся. Степан осмотрел пилу, покачал головой.
— С такой пилой пять кубов не напилишь, — сказал он десятнику.
— Не нравится? — Десятник усмехнулся. — Можешь своими руками валить.
Или зубами грызть. Мне все равно. Норма есть норма.
Он развернулся и ушел к другой группе, оставив ссыльных на делянке.
— Что делать? — спросил Павел, глядя на отца.
— Работать, — ответил Степан. — По-другому никак.
Он выбрал сосну — толстую, прямую, без сучьев. Обхватил ее рукой, почувствовал смолистый запах, тепло, которое исходило от коры. Сосна была живая. Она росла здесь, в этой тайге, может быть, сто лет, а может, и больше. Она видела и морозы, и бури, и пожары, и зверей. А теперь ее должны были свалить, распилить, увезти на стройку, где она станет балкой, доской, щепой. Такова была судьба всего живого в этом мире — и деревьев, и людей.
— Яков, становись с той стороны, — сказал Степан. — Будем валить вдвоем. Петр, Павел — вы рядом. Работайте спокойно, без спешки. Силы беречь надо.
Они взялись за пилу. Пила была тупая, и каждый зуб впивался в дерево с противным скрежетом, не желая вгрызаться в древесину. Степан тянул на себя, Яков — на себя, и так, раскачиваясь, они начали валить.
Работа была адской. Спина ныла, руки дрожали, пот заливал глаза. Степан чувствовал, как каждый удар пилы отдается в позвоночнике, в шее, в затылке. Он не был слабым — он был крестьянином, он привык к тяжелой работе. Но это было другое. Дома, когда он пахал землю, строил дом, косил сено, он знал, для чего это делает. Для семьи. Для детей. Для будущего. Здесь он не знал, для чего валит этот лес. Для того, чтобы получить двести граммов хлеба? Для того, чтобы не умереть с голоду? Для того, чтобы какой-то десятник поставил галочку в ведомости?
— Тятя, — сказал Яков, когда они остановились передохнуть. — Тятя, а сколько мы уже сделали?
— Да ничего еще не сделали, — ответил Степан. — Это только начало.
— Мы не справимся, — сказал Яков, и в голосе его прозвучало отчаяние. — Пять кубов — это... это невозможно.
— Справимся, — сказал Степан. — Смотри, как валят.
Он кивнул в сторону, где работали другие ссыльные. Там, на соседней делянке, мужики валили лес по-своему — не спеша, но уверенно, с какой-то мрачной, обреченной решимостью
. Они не разговаривали, не перекидывались шутками, не курили. Они просто работали. Потому что другого выхода не было.
— Видишь? — сказал Степан. — Они справляются. И мы справимся.
— Они уже год тут, — возразил Яков. — Они привыкли.
— И мы привыкнем. Человек ко всему привыкает. К холоду, к голоду, к боли. К унижению тоже привыкает. Но мы не должны к этому привыкать. Мы должны помнить, кто мы. И зачем мы здесь.
— Зачем? — спросил Яков. — Зачем мы здесь?
— Чтобы выжить, — ответил Степан. — Чтобы вернуться. Чтобы рассказать. Чтобы наши дети и внуки знали, что такое бывает. И чтобы это никогда больше не повторилось.
Он поднял пилу, и они снова начали валить. Сосна дрожала, скрипела, но не падала. Казалось, она сопротивлялась, цеплялась за землю, не хотела умирать. И Степан, сам того не замечая, начал работать с какой-то яростью, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть — к десятнику, к коменданту, к Егору, к той бумаге, которая перевернула его жизнь, ко всему этому миру, который был устроен так, что сильные топчут слабых, что правда не имеет значения, что за труд и честную жизнь наказывают.
Сосна затрещала, накренилась, и Степан крикнул:
— Пада-а-а!
Дерево рухнуло, подняв тучу снежной пыли, и земля под ногами дрогнула. Степан стоял, тяжело дыша, и смотрел на поверженную сосну. Она лежала на боку, обнажив корни, которые тянулись к небу, как руки умирающего.
— Одно, — сказал он. — Осталось еще много.
Они начали распиливать ствол на бревна. Эта работа была не легче, чем валка. Пила скрежетала, веревки рвались, руки скользили по мокрой коре. К концу дня Степан не чувствовал ни рук, ни ног — он двигался как автомат, подчиняясь только одному: надо сделать норму. Надо. Иначе — голод. Иначе — смерть.
Когда стемнело, десятник прошелся по делянке, проверяя работу.
— Ковригины? — спросил он, заглядывая в ведомость. — Три с половиной куба. Не выполнили.
— Мы не успели, — сказал Степан. — Инструмент плохой.
— Не оправдывайся, — отрезал десятник. — Норма есть норма. Завтра доделаешь. А сегодня — паек пополам.
— У меня семья, — сказал Степан. — Жена, дети. Им есть нечего.
— У всех семьи, — усмехнулся десятник. — Не ты один. Есть приказ — выполняй. Все.
Он ушел, и Степан остался стоять на делянке, глядя на темнеющий лес. Где-то вдали кричала птица, и крик этот был тоскливым, одиноким, как его собственная жизнь.
— Что будем делать? — спросил Яков, подходя к отцу.
— Будем работать, — ответил Степан. — Завтра встанем раньше. Сделаем норму. И перевыполним.
— А если не сделаем?
— Сделаем, — сказал Степан. — У нас нет выбора.
*****
Интересный факт, который Степан узнал от старых ссыльных, заключался в том, что лесоповал в Сибири в те годы был не просто работой, а целой системой выживания, где действовали свои законы, иерархия и даже своя экономика.
Оказалось, что среди ссыльных существовало негласное разделение на «спецов» и «просто мужиков». «Спецами» называли тех, кто умел работать с деревом профессионально — плотников, столяров, лесорубов. Они валили лес быстрее, качественнее, и их нормы всегда были выше. За это они получали не только хлеб, но и уважение — и от десятников, и от других ссыльных.
— Ты, Степан, плотник? — спросил его однажды дядя Прохор.
— Плотник, — ответил Степан. — Дом себе сам строил.
— Это хорошо, — кивнул Прохор. — Плотников тут уважают. Может, в бригаду возьмут, где инструмент получше. А то так, с этой ржавой пилой, ты долго не протянешь.
— А куда идти? — спросил Степан.
— К Кузьмичу. Он тут главный по лесоповалу.
Мужик старый, злой, но справедливый. Если ты и правда плотник — возьмет. Если врешь — выгонит. И тогда тебе тут никто не поможет.
Степан нашел Кузьмича на другой день. Это был невысокий, коренастый мужик лет пятидесяти, с руками, покрытыми шрамами и мозолями. Он сидел на пне, курил самокрутку и наблюдал за работой ссыльных.
— Кузьмич? — спросил Степан, подходя.
— Я, — ответил тот, не поднимая глаз. — Чего надо?
— Работу хочу. Говорят, ты хороших плотников берешь.
Кузьмич поднял глаза, оглядел Степана с ног до головы.
— Плотник? — спросил он.
— Плотник.
— Чем докажешь?
— Дом построил. Двухэтажный, с резными наличниками, с крыльцом. Лавку рубленую. Сарай, конюшню. Все своими руками.
— А топором владеешь?
— Владею.
Кузьмич достал из-за пояса топор, бросил Степану. Тот поймал его на лету, взвесил в руке. Топор был хороший — тяжелый, острый, с удобной рукояткой.
Степан провел пальцем по лезвию, одобрительно хмыкнул.
— Покажи, — сказал Кузьмич.
Степан подошел к лежащему бревну. Одним движением срубил сучок, потом еще один, потом начал тесать — ровно, чисто, без сколов. Стружка летела из-под топора, и Степан чувствовал, как к нему возвращается что-то забытое — уверенность, спокойствие, сила.
— Хватит, — сказал Кузьмич, когда Степан оттесал кусок бревна длиной в метр. — Вижу. Умеешь.
— Умею, — сказал Степан, возвращая топор.
— Будешь в моей бригаде. Инструмент дам хороший. Норма — та же, пять кубов. Но если перевыполнишь — премия. И паек полный. А если не выполнишь — выгоню. Понял?
— Понял.
— Тогда завтра с утра — ко мне. С сыновьями, если умеют.
— Умеют, — сказал Степан. — Я их учил.
— Добро. Иди.
Степан ушел, и на душе у него стало чуть легче. Не намного — но чуть. Он понял, что в этом аду, где люди были просто расходным материалом, можно было выжить, если умеешь что-то делать руками. Если ты не просто мужик с вилами, а мастер. Если твои руки знают то, чего не знают другие.
***
В бригаде Кузьмича работали двенадцать человек, и все они были «спецами» — плотниками, столярами, лесорубами из разных мест России, Украины, Белоруссии. Их выгнали из домов, как и Степана, за то, что они были «кулаками» — то есть имели свое хозяйство, свой инструмент, свои руки, умеющие работать.
— Вот, мужики, — сказал Кузьмич, когда Степан привел сыновей. — Новенькие. Ковригины. Отец — плотник, сыновья — тоже.
— Здорово, — сказал один из мужиков, высокий, сутулый, с седой бородой. — Откуда?
— С Урала, — ответил Степан.
— Понятно. А мы с Поволжья. С хлебных мест. Тоже кулаками записали. Хлеб сеяли, а теперь хвою жуем.
— А мы с Украины, — сказал другой, молодой, с черными усами. — Хата была, сад, земля. Все отобрали. Отца расстреляли. Мать в ссылке умерла. Один остался.
— Как звать? — спросил Степан.
— Грицько.
— Держись, Грицько.
— Держусь, — усмехнулся тот. — А чего мне не держаться? Жизнь, она такая. Сегодня ты человек, а завтра — враг народа. Никто не застрахован.
Они работали вместе. И Степан впервые за долгое время почувствовал, что он не один. Что вокруг есть люди, которые понимают его боль, его отчаяние, его гнев. Они не говорили об этом вслух — слова были опасны, доносы писались на каждом шагу. Но они понимали друг друга без слов.
Работа в бригаде Кузьмича была тяжелой, но справедливой. Инструмент был хороший — пилы острые, топоры наточены, веревки крепкие. Степан и сыновья быстро втянулись, научились работать в ритме, не надрываясь, но и не ленясь. К концу первой недели они выполнили норму, а на второй — перевыполнили.
— Молодцы, Ковригины, — сказал Кузьмич, когда Степан сдал работу. — Держите премию.
Он протянул Степану триста граммов хлеба и кусок сала — настоящего, соленого, с прожилками, от которого у Степана закружилась голова.
— Это... откуда? — спросил он.
— Есть у меня один человек на складе, — усмехнулся Кузьмич. — За лишний кубометр дает. Только ты никому не говори. А то и меня, и его — к стенке.
— Не скажу, — сказал Степан, пряча сало за пазуху. — Спасибо, Кузьмич.
— Не за что. Ты работаешь — я плачу. Все честно.
Степан принес сало в барак. Аксинья, увидев его, заплакала — впервые за много месяцев. Не от горя, а от радости.
— Степа, — сказала она, обнимая его. — Степа, откуда?
— Заработал, — ответил он. — Трудами праведными.
Он разломил сало на маленькие кусочки — каждому по кусочку, даже Машутке, которая смотрела на него большими, голодными глазами. Они ели молча, медленно, стараясь растянуть удовольствие. И впервые за долгое время Степан почувствовал, что они выживут. Не сразу, не легко, но выживут.
****
Интересный факт, который Степан узнал от Кузьмича, касался самого леса, который они валили.
— Знаешь, сколько этому лесу лет? — спросил Кузьмич однажды, когда они сидели на делянке и курили.
— Не знаю, — ответил Степан.
— По двести-триста лет. Некоторые сосны — по пятьсот. Они росли здесь, когда Москвы еще на карте не было. Когда татары на Русь ходили. Когда Иван Грозный Казань брал. А теперь мы их валим, чтобы стройки были. И никто не думает, что вырастут новые только через сто лет. А сто лет — это жизнь человеческая. Три поколения.
— Зачем же валим? — спросил Степан.
— А надо, — усмехнулся Кузьмич. — План. Нормы. Задания. Стране лес нужен. А мы — исполнители. Что нам прикажут — то и делаем. Не спросит никто, хорошо это или плохо. Надо — значит, надо.
Степан молчал, глядя на сосны. Они стояли стеной — высокие, прямые, с золотистой корой, которая светилась на закате. Они были красивыми. Живыми. И он их убивал. Каждый день. Топором, пилой, веревкой. Он валил их, распиливал, складывал в штабеля, и они умирали, истекая смолой, как кровью.
— А мне их жалко, — сказал он вдруг.
— Чего? — Кузьмич удивился. — Деревья?
— Да. Жалко. Они живые. Росли себе, дышали, птиц кормили. А мы их — под корень. Зачем?
— А затем, — сказал Кузьмич, — что мы здесь, брат, все расходный материал. И деревья, и мы. Никто нас не спросит, хотим мы жить или не хотим. Надо — значит, умрем. Надо — значит, выживем. Так уж устроено.
— Неправильно это, — сказал Степан.
— Неправильно, — согласился Кузьмич. — А что делать? Бунтовать? Нас же расстреляют. Бежать? В тайге сдохнешь. Остается одно — работать. Жить. Ждать.
— Чего ждать?
— А кто его знает. Может, когда-нибудь все изменится. Может, и не при нашей жизни. Но ждать надо. Потому что если не ждать — зачем тогда жить?
Степан смотрел на лес, на закат, который разливал по небу багряные, золотые, лиловые краски. Небо было красивым. Даже здесь, в этой проклятой тайге, оно было красивым. И в этой красоте было что-то, что давало надежду. Не на возвращение, не на справедливость, не на возмездие. Просто на то, что жизнь продолжается. Несмотря ни на что.
****
К лету Степан и его сыновья стали лучшими работниками в бригаде.
Они валили лес быстрее всех, реже всех болели, никогда не жаловались и не отказывались от работы. Десятники их уважали, Кузьмич ценил, другие ссыльные завидовали, но в их зависти не было злобы — только уважение.
— Твой отец — золотой мужик, — сказал однажды Грицько Якову, когда они возвращались с делянки. — С таким можно и в аду выжить.
— Выживем, — сказал Яков. — Мы Ковригины.
— Ковригины, — усмехнулся Грицько. — Сильная фамилия. Запомню.
Они шли по поселку, мимо бараков, мимо чахлых огородов, которые ссыльные пытались разбить на мерзлой земле. В воздухе пахло дымом, хвоей и еще чем-то сладким, едва уловимым — может быть, цветами, которые пробивались сквозь грязь и камни.
— Смотри, — сказал Яков, указывая на маленький, бледный цветок, выросший у стены барака. — Живой.
— Живой, — согласился Грицько. — И мы живые.
Они вошли в барак. Там, в сорок седьмом кубрике, Аксинья уже готовила ужин — баланду из хвои с крапивой, которую она собирала на болоте.
Варвара сидела на нарах, читая вслух Машутке — у них была одна-единственная книга, Библия, которую Аксинья привезла из дома, и они читали ее каждый вечер, перечитывали по сто раз, но каждый раз находили что-то новое.
— «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное», — читала Варвара, и голос ее, слабый, но чистый, разносился по бараку, заставляя людей замолкать и слушать. — «Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».
— Что значит «нищие духом»? — спросила Машутка.
— Это значит — смиренные, — ответила Варвара. — Те, кто не гордится, не кичится, не считает себя лучше других.
— А мы нищие духом? — спросила Машутка.
— Мы просто нищие, — усмехнулась Варвара. — И духом, и телом. Но, может быть, это и есть наше спасение.
Степан слушал, и на душе у него становилось тепло. Не от печки — от этих слов, от голоса дочери, от того, что они все еще вместе, все еще живы, все еще верят. В Бога, в себя, в то, что когда-нибудь все изменится.
— Машутка, — сказал он, подходя к дочери. — Ты знаешь, что сегодня я видел в лесу?
— Что? — спросила она, поднимая на него глаза.
— Цветы. Маленькие, белые. Они росли прямо на пне, который мы срубили. Живые. На мертвом дереве — живые цветы.
— Как мы? — спросила Машутка.
— Как мы, — сказал Степан, и впервые за долгое время улыбнулся. — Как мы.
Он сел на нары, обнял дочь, и они сидели так, слушая, как за окном шумит ветер, как трещит печка, как Варвара читает Библию, как где-то далеко, в тайге, просыпается жизнь.
Лето пришло в Сибирь. Не такое, как дома, — короткое, прохладное, с белыми ночами, когда солнце не садится до полуночи, а потом снова встает, и кажется, что день не кончается. Но оно пришло. И вместе с ним пришла надежда.
Степан сидел на крыльце барака, глядя на небо. Небо было разорвано — одна половина синяя, другая розовая, с облаками, которые плыли медленно, величественно, как корабли. Но в этом разрыве было что-то новое — не боль, не отчаяние, а что-то другое. Может быть, обещание. Что когда-нибудь небо станет целым. И они вернутся домой. И посадят новый сад. И построят новый дом. И будут жить.
— Тятя, — позвала Машутка, выходя на крыльцо. — Тятя, а что такое счастье?
Степан задумался. Раньше он сказал бы: дом, семья, хозяйство, достаток. Теперь он знал другое.
— Счастье, Машенька, — сказал он, — это когда мы все вместе. Когда ты улыбаешься. Когда мама не плачет. Когда братья работают. Когда у нас есть хлеб и крыша над головой. Даже если эта крыша — барак. Даже если этот хлеб — краюха на шестерых.
— А дом? — спросила Машутка. — Наш дом, с окошками?
— Дом будет, — сказал Степан. — Обязательно будет. Ты только подожди.
Он взял дочь на руки, и они сидели на крыльце, глядя, как заходит солнце, как тайга темнеет, как зажигаются звезды. Звезды здесь были яркими, крупными, и казалось, что они висят совсем низко, почти над головой.
— Тятя, — сказала Машутка, засыпая. — А там, на небе, есть наш дом?
— Есть, — сказал Степан. — Он там, среди звезд. И мы туда вернемся. Обязательно вернемся.
Он поцеловал дочь, отнес в барак, уложил на нары. Потом вышел снова, сел на крыльцо, закурил самокрутку. Рядом сел Яков.
— Тятя, — сказал он. — Ты веришь, что мы вернемся?
— Верю, — ответил Степан. — Не знаю, когда. Не знаю, как. Но верю.
— А если не вернемся? Если здесь умрем?
— Значит, умрем, — сказал Степан. — Но не сдадимся. Это главное.
Они сидели молча, глядя на звезды. И в этой тишине, в этом разорванном небе, было что-то такое, что давало силы жить дальше. Несмотря ни на что.
. Продолжение следует.
Глава4