РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Вагон пах людьми.
Этот запах Степан уловил еще в первую минуту, когда дверь за ними захлопнулась, и темнота поглотила все, кроме маленького, зарешеченного окна под потолком. Запах был густой, тяжелый, состоящий из сотни других запахов: немытого тела, мокрой одежды, прелой соломы, детских испражнений, страха.
Страх тоже имел запах — кисловатый, острый, въедливый.
Он смешивался с остальными, и воздух в вагоне становился плотным, почти осязаемым, как туман.
Степан стоял у двери, привыкая к темноте.
Глаза постепенно начинали различать очертания: нары в три яруса вдоль стен, узкий проход посередине, темные фигуры людей, сбившихся в кучки.
Вагон был рассчитан на сорок человек — так говорил конвойный, когда грузил их. Сейчас здесь было тридцать семь.
Тридцать семь человек, брошенных в железную коробку, которую везли на восток, в неизвестность.
— Степан, иди сюда, — позвала Аксинья.
Она уже нашла место на нижних нарах, в углу, у самой стены. Яков разостлал тулуп, положил узлы, освобождая место.
Петр и Павел стояли рядом, оглядывая вагон с настороженностью зверей, попавших в клетку.
Степан пробрался к семье, сел на нары.
Доски под ним прогнулись, жалобно скрипнули.
Он положил руку на стену — доски были холодные, сырые, с занозами. За стеной слышался мерный стук колес — ровный, монотонный, как бой часов, отсчитывающих время. Поезд уже набрал ход, и вагон мерно покачивало, словно колыбель.
Машутка, которая все это время молчала, прижавшись к матери, вдруг заплакала.
Не громко, не надрывно — тихо, устало, как плачут дети, когда уже нет сил кричать.
— Мамка, темно, — сказала она, и голосок ее дрожал. — Я боюсь.
— Не бойся, маленькая, — Аксинья прижала дочь к груди, погладила по голове.
— Это просто поезд. Он везет нас. Скоро будет светло.
— А где солнышко?
— Солнышко там, — Аксинья показала на маленькое окно под потолком. — Оно идет за нами. Просто сейчас тучи.
Машутка подняла голову, посмотрела на окно. Там, за решеткой, виднелся клочок серого неба — низкого, тяжелого, без единого просвета.
Девочка посмотрела, вздохнула и снова уткнулась в материнскую грудь.
— А когда мы приедем? — спросила она.
— Скоро, — ответила Аксинья, и Степан услышал в ее голосе то, чего не слышал никогда — отчаяние, прикрытое ложным спокойствием.
— Не скоро, — тихо сказал Варвара, сидевшая рядом.
Она смотрела в пол, обхватив колени, и раскачивалась вперед-назад, как делают это дети, когда хотят успокоиться.
— Мы едем далеко. Очень далеко.
— Варя, — строго сказал Яков. — Замолчи.
— А чего молчать? — Варвара подняла голову, и в глазах ее блеснули слезы.
— Правду молчать? Мы едем в Сибирь. Или на Север.
Я слышала, как дядя Егор говорил.
В вагонах для скота.
Как скотина.
— Варвара! — голос Аксиньи стал резким. — Прекрати сейчас же! Машутка слышит!
— А что ей не слышать? — Варвара вдруг заплакала, закрыла лицо руками.
— Она все равно узнает.
Мы все узнаем. Мы едем умирать. Туда, где холод, где голод, где... где нас никто не ждет.
Степан молчал.
Он смотрел на дочь, и в груди его поднималась тяжелая, глухая боль, которую он не мог высказать словами.
Он хотел подойти, обнять ее, сказать, что все будет хорошо, что они справятся, что Ковригины не ломаются. Но он не мог.
Потому что сам не верил в то, что собирался сказать.
Яков подсел к сестре, обнял ее за плечи.
— Варя, — сказал он тихо. — Ты послушай меня.
Мы не едем умирать. Мы едем жить. Поняла? Жить.
Назло им. Мы будем жить, и мы вернемся. Все вернется. Дом, сад, лавка — все. Ты только верь.
— А если не вернется? — всхлипнула Варвара.
— Если не верить — точно не вернется, — сказал Яков. — А если верить — может быть. Хотя бы маленький шанс. Ты хочешь, чтобы у нас был шанс?
Варвара посмотрела на брата, вытерла слезы рукавом.
— Хочу, — сказала она тихо.
— Тогда верь. И не пугай Машутку. Поняла?
Варвара кивнула, прижалась к Якову, и они сидели так, слушая стук колес и тихий плач чужих детей в темноте.
Поезд шел без остановок.
Степан потерял счет времени. Свет в окне то появлялся, то исчезал — значит, день сменялся ночью, но он не знал, сколько прошло: сутки, двое, трое? В вагоне не было ни часов, ни календаря. Было только мерное покачивание, стук колес на стыках рельсов, да редкие остановки, когда состав замирал где-то в поле, и тишина становилась такой плотной, что казалось, можно потрогать ее руками.
На этих остановках дверь вагона открывалась, и в темноту врывался свет — слепящий, резкий, заставляющий щуриться и отворачиваться
. Конвойные, молодые парни в шинелях, с винтовками за плечами, выкрикивали:
— Выходить по одному! По нужде! Быстро!
Люди вываливались из вагона, как горох из прохудившегося мешка.
Они щурились на солнце, вдыхали свежий воздух — запах травы, полей, свободы — и торопились сделать свои дела, чтобы успеть вернуться, пока дверь не закрылась снова.
Аксинья брала Машутку на руки, выходила, оглядывалась по сторонам.
Она видела поле, лес на горизонте, высокое небо с плывущими облаками — и все это казалось ей сном, который вот-вот растает, и она снова окажется в темном, душном вагоне.
Машутка тянула ручонки к цветам, которые росли у насыпи — маленькие, полевые, незаметные. Аксинья срывала их, давала дочери, и девочка нюхала их, улыбалась, и на минуту забывала, где они.
— Мамка, а можно я побегаю? — просила Машутка.
— Нельзя, доченька. Надо быстро.
— А почему?
— Потому что поезд скоро поедет. И мы останемся.
— А если останемся? — Машутка смотрела на мать большими, серьезными глазами. — Мы бы здесь жили. Тут цветочки. И солнышко.
— Нельзя, — Аксинья прижимала дочь к себе, чувствуя, как та маленькая, теплая, живая бьется в ее руках.
— Нельзя оставаться. Нас найдут. И будет хуже.
— Хуже, чем сейчас? — спрашивала Машутка.
Аксинья не знала, что ответить.
Степан выходил из вагона последним. Он не торопился, вставал у двери, оглядывал горизонт — запоминал, куда они едут.
Дорога шла на восток — он определил это по солнцу, которое вставало справа, за лесом. Восток. Сибирь.
Там, говорят, морозы трескучие, там земля мерзлая, там люди живут в бараках и рубят лес.
Степан не боялся работы. Он боялся другого — что не сможет защитить семью в этом чужом, холодном краю.
— Шевелись, — кричал конвойный. — Быстрее!
Степан медленно забирался обратно в вагон, садился на свое место, и дверь с грохотом захлопывалась, погружая всех в привычную полутьму
. Поезд дергался, скрипел, и снова начиналось то же самое — стук, покачивание, запах людей, тихий плач детей.
***"
На вторые сутки — или на третьи, Степан уже не помнил — в вагоне начался голод.
Хлеб, который взяла Аксинья, кончился быстро — его хватило на один день, когда ели по крошке, запивая водой из фляги.
Воды тоже было мало, и Аксинья раздавала ее детям по глотку, сама не пила.
Степан видел, как пересохли ее губы, как запали глаза, но она не жаловалась, только гладила Машутку по голове и что-то шептала — молитву, наверное.
На третьи сутки — Степан решил, что третьи, потому что свет в окне менялся трижды — вагон замер, дверь открылась, и конвойный крикнул:
— Получать паек!
В вагон бросили мешок.
Сухари, черствые, твердые, как камень.
Несколько вобл, сухих, соленых. Кусок сала, граммов на двести.
Все это упало на пол, и люди кинулись к мешку, толкаясь, отпихивая друг друга.
— Не толкайтесь! — закричал Степан, вставая.
— Все получите! Спокойно!
Он пробился к мешку, взял его, поднял над головой. Люди расступились, глядя на него — большого, сильного, даже сейчас, после голода и дороги, внушавшего уважение.
— Я раздам, — сказал Степан. — Всем поровну.
По справедливости.
Он раздавал сухари, считая каждого, запоминая лица
. Семья Михеевых — старик и трое внуков — получили свою долю. Женщина с двумя детьми, которую звали Настасья, получила свою. Молодой парень, Илья, который ехал один — его всю деревню раскулачили, а семья погибла при пожаре, — получил свою.
— Спасибо, дядя Степан, — сказал Илья, пряча сухари за пазуху.
— Не за что, — ответил Степан. — Держись.
Когда раздача кончилась, Степан подошел к семье. Положил на тулуп горсть сухарей, кусок сала, две воблы.
— Это нам, — сказал он.
— А тебе? — спросила Аксинья, глядя на него.
— Я сыт, — солгал он. — Я в дороге мало ем.
— Врешь, — сказала Аксинья, и в голосе ее была и боль, и любовь. — Ты ничего не взял себе.
Я видела.
— Я позже поем, — отмахнулся Степан. — Вы ешьте. Детям надо.
Он отвернулся, сел у стены, прислонился головой к холодным доскам.
Голод свернулся внутри тяжелым, горячим комком, но он терпел. Он привык терпеть.
Всю жизнь терпел — холод, усталость, несправедливость. Теперь терпел голод.
Аксинья разломила сухарь на шесть частей. Себе оставила самую маленькую, остальное раздала. Машутка жевала сухарь, морщилась — он был твердый, черствый, но она ела, потому что мама сказала: надо.
— Мамка, а чаю? — спросила она.
— Нет чаю, доченька, — Аксинья погладила ее по голове. — Водичку попьем.
— А почему нет чаю?
— Потому что... потому что мы в дороге. Дома будем — чай пить будем.
— А когда мы будем дома?
— Скоро, — сказала Аксинья, и в голосе ее снова появилась та фальшивая, притворная бодрость, которая так резала слух Степану.
Он закрыл глаза, чтобы не видеть. Но закрытые глаза не спасали — он все равно видел.
Видел, как Варвара прячет свой сухарь за пазуху — для Машутки, видно, бережет.
Видел, как Яков разламывает свой кусок на две части — одну отдает Петру, другую Павлу.
Видел, как Петр и Павел отказываются, но потом берут, потому что старший брат не терпит возражений.
Семья. Они держатся вместе. Это все, что у них есть.
****
На четвертые сутки в вагоне заболел ребенок.
Это был мальчик из семьи Михеевых — Ванька, лет десяти, тот самый, который сидел в углу с сестрами и дедом. Он кашлял всю ночь — сухо, надрывно, и кашель этот отдавался в стенах вагона, в темноте, в спертом воздухе.
К утру кашель усилился. Мальчик дышал тяжело, с хрипом, и дед Михей сидел рядом, гладил его по голове, причитал:
— Ванюшка, родненький, ты держись. Держись, внучек. Не смей умирать. Не смей, слышишь?
Степан подошел к ним. В тусклом свете, пробивавшемся из окна, он увидел лицо мальчика — бледное, с синими губами, с запавшими глазами. Ванька дышал часто, поверхностно, и каждый вдох давался ему с трудом.
— Что с ним? — спросил Степан.
— Не знаю, — Михей смотрел на внука, и глаза его были полны слез. — Кашлять начал ночью. Сначала тихо, потом все громче. А сейчас — вон как. Грудка ходуном ходит.
— Жар есть?
— Есть. Горит весь.
Степан потрогал лоб мальчика — тот был горячим, сухим. Пульс — частый, неровный.
Степан не был врачом, но крестьянская сметка подсказывала: это воспаление легких. В таких условиях, в таком вагоне — это смертный приговор.
— Вода есть? — спросил он.
— Мало, — Михей показал на флягу. — На донышке.
— Напои его. Маленькими глотками.
Михей поднес флягу к губам внука. Ванька пил жадно, захлебываясь, кашлял, но пил. Потом откинулся на руки деда, закрыл глаза.
— Ваня! — испугался Михей. — Ваня, не спи! Нельзя спать!
— Пусть спит, — сказал Степан. — Силы нужны.
— А если не проснется?
— Проснется, — сказал Степан, хотя сам не был уверен. — Крепкий парень.
Он вернулся к своей семье. Аксинья смотрела на него вопросительно.
— Плохо? — спросила она тихо.
— Плохо, — признался Степан. — Воспаление, наверное. В таких условиях...
Он не договорил. Аксинья поняла.
— Надо помочь, — сказала она. — Чем можем.
— Чем? У нас самих ничего нет.
— Есть. Я сухари берегла. И воды немного. Отдадим.
— Сухари? — Степан посмотрел на жену. — А дети?
— Дети потерпят. А Ванька — может, не выживет. Мы не можем допустить, чтобы ребенок умер. Не на наших глазах.
Степан молчал, глядя на жену. В этой женщине, изможденной, голодной, с запавшими глазами и пересохшими губами, жила такая сила, которой он не замечал раньше. Или замечал, но не ценил.
— Ты права, — сказал он. — Отдадим.
Аксинья взяла половину сухарей, которые берегла для детей, флягу с остатками воды, и подошла к Михеевым.
— Возьмите, — сказала она, протягивая старику. — Для Ваньки.
Михей посмотрел на нее, и слезы покатились по его морщинистым щекам.
— Аксинья... — начал он. — Как же мы...
— Берите, — перебила она. — Не спорьте. Ребенок важнее.
Михей взял, поклонился низко, до земли, если бы это было возможно в тесном вагоне.
— Спаси Христос, — сказал он. — Век не забуду.
— Бога благодарите, — ответила Аксинья. — Не нас.
Она вернулась к своим, села на нары. Варвара смотрела на нее с укоризной — сухарей и так было мало, а теперь стало еще меньше.
— Мама, — сказала она. — Мы сами голодные.
— Знаю, — ответила Аксинья. — Но мы — сильные. А Ванька — слабый. Сильные должны помогать слабым. Это по-божески.
— А если мы тоже заболеем? — спросила Варвара. — Кто нам поможет?
— Бог поможет, — сказала Аксинья, и в голосе ее была вера, которую ни голод, ни дорога, ни отчаяние не могли поколебать.
Степан посмотрел на жену, и впервые за эти дни в груди его шевельнулось что-то похожее на надежду
. Если Аксинья не сломалась — значит, они выживут. Если она верит — значит, есть за что держаться.
***"
На пятые сутки Ваньке стало лучше.
Жар спал, кашель стал влажным, и мальчик попросил есть. Михей плакал от радости, обнимал внука, целовал его в лоб, в щеки, в руки.
— Живой! — повторял он. — Живой, родимый!
В вагоне вздохнули с облегчением. Даже чужие люди, которые до этого сидели в своих углах, не обращая внимания на чужих, теперь улыбались, крестились, желали здоровья.
— Это вы, — сказал Михей, подходя к Степану и Аксинье. — Вы его спасли. Если бы не ваши сухари, не вода — помер бы.
— Не помер бы, — сказал Степан. — Крепкий парень. Выживет.
— Выживет, — согласился Михей. — Теперь выживет. А вы — как сами? Дети как?
— Держимся, — ответил Степан. — Пока держимся.
Михей достал из-за пазухи горсть сухарей — те самые, которые ему дала Аксинья, не все, часть.
— Возьмите, — сказал он. — Ваше. Мы часть оставили, Ваньке. А остальное — ваше.
— Не надо, — начала Аксинья.
— Берите, — твердо сказал Михей. — Не обижайте старика. Я в долгу не хочу оставаться. Возьмите.
Степан взял, поклонился.
— Спасибо, Михей.
— Это вам спасибо. И дай вам Бог. Дай Бог вам всем. — Старик перекрестился, глядя на них. — Вы хорошие люди. А хорошие люди всегда выживают. Помяните мое слово.
Он ушел к своему углу, а Степан и Аксинья остались сидеть, глядя на горсть сухарей, которые вернулись к ним, словно по волшебству.
— Видишь? — тихо сказала Аксинья. — Добро добром возвращается.
— Вижу, — ответил Степан, и впервые за много дней уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.
****
Шли дни.
Степан сбился со счета — то ли шестые, то ли седьмые, то ли десятые. Поезд все так же стучал колесами, вагон покачивался, и время потеряло смысл. Было только темно и светло, голод и жажда, сон и бодрствование.
Люди в вагоне менялись — кто-то плакал, кто-то молился, кто-то смотрел в одну точку и молчал часами. Дети болели, старики умирали.
На одной из остановок, когда дверь открыли, чтобы выпустить людей по нужде, из соседнего вагона вынесли тело. Маленькое, завернутое в тряпье.
Кто-то из женщин закричал, завыл, и крик этот пронесся по составу, как ветер, заставляя всех вздрагивать и креститься.
— Ребенок, — прошептал Яков, глядя в окно. — Умер ребенок.
Аксинья прижала к себе Машутку, и Степан увидел, как побелели ее пальцы, сжимающие дочь. Варвара закрыла лицо руками. Петр и Павел стояли, отвернувшись к стене, и молчали.
Степан подошел к окну, посмотрел на то, как тело уносят к обочине, как конвойные торопят людей, как поезд готовится тронуться. Маленький холмик остался на насыпи, без креста, без имени, без молитвы.
— Господи, — прошептал Степан, — прими душу. Прости нас.
Прости всех нас.
Он не знал, за что просил прощения. За себя? За этих людей в вагоне? За тех, кто выгнал их из домов, кто бросил их в эти вагоны? Он просил за всех — потому что чувствовал: виноваты все. И те, кто творит зло, и те, кто молча сносит его. И он, Степан Ковригин, который не смог защитить ни свой дом, ни свою семью, ни этого маленького, безвестного ребенка.
Поезд дернулся, и снова началось движение. Стук колес, покачивание, темнота.
— Тятя, — позвала Машутка. — Тятя, иди к нам.
Степан отошел от окна, сел рядом с дочерью. Она протянула к нему руки, и он взял ее на колени.
Машутка была легкая, как пух, — за эти дни она похудела, осунулась, глаза стали большими, как у Варвары, и в них застыл вопрос, который она не могла задать словами: «Почему?»
— Тятя, а почему тот мальчик умер? — спросила она вдруг.
Степан вздрогнул. Он не знал, что сказать. Как объяснить трехлетнему ребенку, что такое смерть? Как объяснить, что люди умирают в дороге, потому что их выгнали из дома, потому что у них нет еды, потому что им негде лечиться?
— Он заболел, дочка, — сказал он наконец. — И не вылечился.
— А мы заболеем?
— Нет, — сказал Степан твердо. — Мы не заболеем. Мы сильные.
— А почему мы сильные?
— Потому что мы Ковригины. Потому что у нас есть мама, папа, братья, сестра. Потому что мы — одна семья. А семья — это сила.
Машутка подумала, кивнула, прижалась к отцу.
— Тятя, а я хочу домой, — сказала она тихо. — К Машке. К корове. К садику.
— Мы вернемся, дочка.
— Когда?
— Скоро, — сказал Степан, и это слово, «скоро», уже стало для него проклятием — он произносил его так часто, что оно потеряло смысл, превратилось в пустой звук, которым он обманывал себя и детей.
— Скоро, — повторила Машутка, словно пробуя слово на вкус. — А там будет солнышко?
— Будет, — сказал Степан. — Обязательно будет.
Он смотрел в маленькое окно, где мелькали поля, леса, деревни — чужие, незнакомые, не его. Где-то там, за тысячу верст отсюда, остался его дом. И сад, который он сажал. И лавка, которую он строил. И земля, которую он пахал. Все это осталось там, в той жизни, которая кончилась в тот день, когда пришел Егор с бумагой.
А здесь, в этом вагоне, начиналась новая жизнь. Страшная, неизвестная, но — жизнь. И он должен был сделать все, чтобы эта жизнь не убила его семью.
Он обнял Машутку, прижал к себе, и они сидели так, слушая стук колес и глядя, как за окном медленно угасает день, сменяясь долгой, темной, холодной ночью.
***
Ночью Степан не спал.
Он сидел на нарах, прислонившись спиной к стене, и смотрел в темноту. Семья спала — Аксинья, обняв Машутку, Варвара, свернувшаяся калачиком, Яков, Петр, Павел — все спали, утомленные дорогой, голодом, страхом. Только он не спал. Он не мог спать — слишком много мыслей роилось в голове.
Он думал о том, что будет, когда они приедут. Куда их отправят? В лес? На рудник? В колхоз? Смогут ли они выжить там, в чужом краю, без земли, без дома, без всего, что они знали? Смогут ли дети вырасти, выучиться, стать людьми? Смогут ли они когда-нибудь вернуться?
Он думал о том, что оставил там. Дом. Он строил его , когда привез Аксинью из соседнего села.
Она была тогда молоденькая, смешливая, с длинной косой и веселыми глазами. Он поставил ее посреди пустого двора и сказал: «Вот здесь будет дом. Ты только подожди».
И она ждала. Ждала, пока он рубил бревна, пока ставил стропила, пока крыл крышу. Ждала, и верила, и помогала, чем могла. И дом вырос — большой, светлый, с резными наличниками, с крыльцом, на котором они пили чай летними вечерами.
Теперь в этом доме живут чужие люди. Они спят на его кровати, едят за его столом, топят его печь. Может быть, они уже сломали его сад, вырубили яблони, которые он сажал, когда Варвара родилась.
Может быть, они уже приспособили лавку под что-то другое — склад, может, или столярную мастерскую. А может, просто разобрали на дрова.
Степан сжал кулаки, впился ногтями в ладони. Боль отрезвила, вернула в реальность.
Он здесь. Они здесь. А дом остался там. И нечего терзать себя мыслями о том, что с ним стало. Надо думать о том, что будет.
— Степа, — раздался тихий голос Аксиньи. — Ты не спишь?
— Не сплю.
Она поднялась, села рядом, положила голову ему на плечо.
— О чем думаешь?
— О доме, — признался он. — О том, что там сейчас.
— Не думай. Не надо.
— Как не думать? Это же наша жизнь. Все, что мы построили. Все, ради чего жили.
— Мы жили не ради дома, — сказала Аксинья. — Мы жили ради детей. Ради них. А дом — это просто стены. Стены можно построить новые. А детей новых не будет.
Степан молчал, переваривая ее слова. Она была права. Всегда была права, когда дело касалось главного. Он — строитель, он умел строить стены, крыши, лавки. А она умела строить жизнь. Дом, семью, веру. Без нее он был бы просто сильным мужиком, который умеет работать руками. С ней он стал человеком.
— Спасибо тебе, — сказал он.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что не сломалась. За то, что веришь.
Аксинья подняла голову, посмотрела на него. В темноте он не видел ее глаз, но чувствовал — она улыбается.
— А чего мне ломаться? — сказала она. — У меня муж — сильный. Дети — умные. Мы все вместе. Что нам бояться?
— Всего, — ответил он честно. — Всего боюсь. За вас.
— Не бойся. Бог не выдаст.
— В бога ты веришь? После всего?
— Верю, — сказала она, и в голосе ее не было сомнений. — Как можно не верить? Если не верить — зачем тогда жить? Просто существовать, есть, спать, умирать? Нет, Степа. Вера — это то, что нас держит. И детей держит. Пока мы верим — мы живы.
Она помолчала, потом добавила тихо:
— Я молюсь каждый день. За нас. За детей. За то, чтобы мы выжили. Чтобы не разлучили. Чтобы вернуться когда-нибудь. И знаешь что?
— Что?
— Я верю, что мы вернемся. Не знаю, как, не знаю, когда. Но вернемся. Потому что это наш дом. И Бог не допустит, чтобы чужой человек жил в нашем доме вечно.
Степан обнял жену, прижал к себе, и они сидели так, слушая стук колес и дыхание спящих детей.
****
На десятые сутки — Степан решил, что десятые, потому что усталость стала невыносимой — поезд остановился.
Остановка была долгой. Дверь открыли, и конвойный крикнул:
— Выходи! Приехали!
Степан не поверил своим ушам. Он поднялся, подошел к двери. За дверью было утро — бледное, холодное, с низким небом и мелким, противным дождем. Пахло сыростью, гнилью, и еще чем-то чужим, незнакомым.
— Где мы? — спросил он у конвойного.
— А тебе какая разница? — огрызнулся тот.
— Выходи давай.
Степан вышел, огляделся. Состав стоял в чистом поле, у маленькой станции с выцветшей вывеской. На вывеске было написано: «Тайшет». Название ничего не говорило Степану.
Он повернулся к востоку — там, за полем, чернел лес. Бесконечный, мрачный, таежный.
— Это Сибирь? — спросил он у конвойного.
— Сибирь, — ответил тот, и в голосе его послышалось что-то похожее на жалость. — Сибирь, мужик. Приехали.
Степан обернулся к вагону. Оттуда выходили его дети — бледные, худые, с большими глазами.
Аксинья несла на руках Машутку, которая спала, утомленная дорогой. Яков, Петр и Павел тащили узлы, оглядываясь по сторонам с настороженностью.
— Приехали, — повторил Степан, и в голосе его прозвучало что-то новое — не отчаяние, не страх, а что-то другое. Может быть, облегчение. А может быть, решимость.
Он подошел к семье, обнял всех — Аксинью, Варвару, Машутку, сыновей.
— Теперь мы здесь, — сказал он. — Теперь мы вместе. И что бы ни случилось — мы выживем.
Поняли?
— Поняли, — ответил Яков.
— Поняли, — сказали Петр и Павел.
— Поняла, — прошептала Варвара.
Аксинья ничего не сказала. Она смотрела на восток, на бесконечный лес, на низкое серое небо, и в глазах ее стояли слезы. Но это были не слезы отчаяния. Это были слезы надежды.
— Господи, — прошептала она. — Благослови.
И они пошли. В неизвестность. В Сибирь. В разорванное небо, которое когда-нибудь обязательно станет целым.
Позади остался вагон — железная коробка, в которой они провели десять дней, потеряв счет времени, потеряв надежду, но не потеряв друг друга. Впереди была тайга — холодная, чужая, страшная.
Но они шли. Потому что они были Ковригины. Потому что они были живы. Потому что они были вместе.
А вместе — они могли все.
Даже выжить там, где, казалось, выжить невозможно.
Степан шел первым, широко шагая по мокрой, грязной земле. За ним — Аксинья с Машуткой на руках.
Потом — Варвара, прижимающая к груди тряпичную куклу. Потом — Яков, Петр, Павел, с узлами на плечах.
Они шли молча. Говорить не о чем. Все уже сказано. Теперь надо идти.
Дождь моросил, холодный, мелкий, противный. Но Степан не чувствовал холода. Он смотрел вперед, туда, где за лесом, может быть, ждал их новый дом. Не такой, как тот, что они потеряли. Но — дом.
Потому что дом — это не стены. Дом — это семья. А семья была с ним.
И этого было достаточно. Пока — достаточно.
Они шли в Сибирь. В разорванное небо. В новую жизнь.
И Степан знал: они выживут.
Он сделает для этого все. Все, что в его силах.
И даже больше.
Потому что он — Степан Ковригин. Потому что он — хозяин. Потому что он — отец. Потому что он — мужчина.
А мужчины не сдаются.
Никогда.
Даже когда небо разорвано надвое.
****
Земля здесь была чужой.
Степан понял это в ту минуту, когда ступил на нее, сойдя с промерзшей платформы. Земля была не такая, как дома — там, за Уралом, где чернозем пружинил под ногой, где после дождя пахло прелью и перегноем, где каждая борозда, каждый бугорок были знакомы, как линии на собственной ладони.
Здесь земля была жесткой, каменистой, с ржавым оттенком, словно пропитанная кровью или ржавчиной.
Она не пружинила — она хрустела под сапогами, как битое стекло.
Степан остановился, огляделся. Станция — маленькая, деревянная, с облупившейся краской и выбитыми стеклами. Несколько домов, покосившихся, закопченных, с плоскими крышами, придавленными тяжелым снегом, который уже не таял, хотя на календаре, если верить конвойным, был октябрь. За домами — лес. Не тот лес, к которому он привык: светлый, березовый, с полянами, где пахнет земляникой и грибами. Здесь лес был черным, плотным, непроходимым. Ели и сосны стояли стеной, такой густой, что за ней не было видно ничего — ни просвета, ни неба, ни солнца. Только стволы, ветки, хвоя, да где-то в глубине — глухая, первобытная тьма.
— Тайга, — сказал конвойный, молодой парень с обветренным лицом и равнодушными глазами
. — Приехали, мужики. Дальше — пешком.
— Пешком? — переспросил Степан. — Куда?
— В поселок. Верст двадцать. А может, тридцать. Кто ж его знает.
Он пожал плечами и отошел к другим конвойным, которые уже выстраивали ссыльных в колонну.
Степан повернулся к семье
. Они стояли на платформе, сбившись в кучку, — Аксинья с Машуткой на руках, Варвара, прижимающая к груди свою тряпичную куклу, Яков, Петр, Павел с узлами. Все они были худые, бледные, с запавшими глазами и обветренными лицами. Десять дней в вагоне сделали свое дело: они походили на тени, на призраков, на людей, которые уже наполовину перешли ту грань, за которой нет возврата.
Но они были живы. И это было главным.
— Надо идти, — сказал Степан. — Двадцать верст — не расстояние. За день дойдем.
— Машутка не дойдет, — сказала Аксинья, и в голосе ее прозвучало то, чего Степан боялся больше всего — усталость, граничащая с отчаянием. — Она еле стоит.
Она больна.
Степан подошел к дочери. Машутка лежала на руках у матери, закрыв глаза.
Лицо ее было бледным, губы потрескались, дыхание — частое, поверхностное.
Она не плакала, не капризничала — она просто плыла в каком-то тяжелом, болезненном забытьи, из которого ее трудно было вывести.
— Давай мне, — сказал Степан, протягивая руки.
— Ты сам еле идешь, — возразила Аксинья.
— Я сильнее. Давай.
Он взял дочь, прижал к груди. Машутка была легкой, пугающе легкой — казалось, он держит не ребенка, а пух, перо, что-то невесомое, готовое улететь. Она открыла глаза, посмотрела на отца, и в ее взгляде Степан увидел не страх, не боль, а что-то другое — глубокое, недетское понимание, которое было страшнее любого крика.
— Тятя, — прошептала она. — Холодно.
— Сейчас согреемся, дочка. Мы скоро придем. Там будет печка. Будет тепло.
— А там будет дом?
— Будет, — сказал Степан, и слово это, как всегда, прозвучало фальшиво. Он не знал, что их ждет в поселке. Барак? Землянка? Шалаш? Он не знал ничего. Он знал только, что надо идти.
— Построимся! — крикнул конвойный. — По местам! В колонну по двое!
Люди зашевелились. Тридцать семь человек, которые ехали в их вагоне, плюс ссыльные из других вагонов — всего человек двести, не меньше, — выстраивались на грязной, разбитой площади перед станцией. Многие были с детьми, многие — старики, больные, изможденные. Женщины плакали, дети кричали, мужчины молчали, стиснув зубы.
— Вперед! — скомандовал конвойный.
Колонна двинулась. Степан шел в первых рядах, неся на руках Машутку. Рядом шла Аксинья, держась за его локоть. За ними — Яков, Петр, Павел, неся узлы. Варвара шла последней, и Степан то и дело оглядывался, чтобы убедиться, что она не отстала.
Дорога была ужасной. Она вилась через тайгу — узкая, разбитая, с глубокими колеями, наполненными ледяной водой. Степан ступал в эту воду, и холод обжигал ноги, поднимался выше щиколотки, выше колена. Сапоги давно промокли, и он уже не чувствовал ног — они превратились в два бесчувственных обрубка, которые двигались вперед по инерции, подчиняясь какой-то древней, животной силе.
— Степа, — позвала Аксинья, когда они прошли версты три. — Степа, я не могу.
— Можешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Иди.
— Ноги не идут. Я не чувствую ног.
— Иди, — повторил он, и голос его стал жестким. — Остановишься — замерзнешь.
А я тебя нести не смогу — у меня Машутка.
Аксинья замолчала.
Она шла, цепляясь за его локоть, переставляя ноги с усилием, как автомат. Она не чувствовала ни холода, ни усталости — только пустоту, которая разливалась внутри, заполняя все, что было когда-то душой, сердцем, надеждой.
Яков догнал отца, поравнялся с ним.
— Тятя, дай я понесу Машутку, — сказал он.
— Не надо. Я сам.
— Ты упадешь. Дай.
Степан посмотрел на сына. Яков был бледен, губы его посинели, но глаза горели — той самой злостью, которая помогала идти, когда силы кончались.
— Держи, — Степан передал Машутку сыну. — Осторожно. Она спит.
Яков взял сестру, прижал к груди. Машутка даже не проснулась — только вздохнула и прильнула к брату, ища тепло.
— Хорошо, — сказал Яков. — Я донесу.
— Донесешь, — согласился Степан. — Ты сильный.
Они шли дальше. Лес сомкнулся над ними, закрыл небо. Стало темно, сумрачно, как в сумерках, хотя солнце, должно быть, еще стояло высоко. Воздух был сырым, тяжелым, пропитанным запахом гниющих иголок и болотной воды. Где-то в глубине тайги кричала птица — резко, тревожно, словно предупреждала об опасности.
Люди в колонне замолчали. Даже дети перестали плакать — они притихли, прижались к матерям, чувствуя, что сейчас не время для слез. Только тяжелое дыхание, только хлюпанье грязи под ногами, только редкие окрики конвойных:
— Не растягиваться! Держать строй!
Версты тянулись медленно. Степан потерял счет времени. Ему казалось, что они идут уже целую вечность, что эта дорога никогда не кончится, что тайга поглотит их, пережует и выплюнет где-нибудь на краю света, где нет ни имени, ни памяти, ни надежды.
— Тятя, — раздался голос Варвары. Она шла последней, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. — Тятя, я устала.
— Потерпи, дочка, — сказал Степан, не оборачиваясь.
— Скоро придем.
— Ты так говорил в вагоне. И в бараке. И всегда так говоришь. А мы все идем и идем. Куда?
— К дому.
— Где этот дом? — Варвара заплакала, и слезы ее были горькими, отчаянными. — Нет никакого дома! Нас везут умирать! Я знаю! Я видела, как тот мальчик умер! И мы умрем! Все умрем!
— Варвара! — крикнула Аксинья, и в голосе ее прозвучала такая сила, что Варвара вздрогнула.
— Молчи! Не смей так говорить! Слышишь? Не смей!
— Почему? — Варвара всхлипнула. — Это правда.
— Нет, — Аксинья остановилась, повернулась к дочери. — Это не правда. Мы не умрем.
Мы выживем. Потому что я — твоя мать. Потому что я не дам тебе умереть. Потому что я обещала Богу, что сохраню вас всех.
И я сохраню. Поняла?
Варвара смотрела на мать, и в глазах ее, сквозь слезы, пробивалось что-то новое — удивление, может быть, или надежда. Она не знала, что мать может быть такой: железной, несгибаемой, страшной в своей решимости.
— Поняла, — прошептала она.
— Тогда иди. И не отставай.
Колонна двинулась дальше. Аксинья шла, стиснув зубы, и Степан, глядя на нее, думал: «Господи, какая же она сильная. Сильнее меня. Сильнее всех нас. Как я раньше этого не замечал?»
***
Поселок появился внезапно.
Лес расступился, и они вышли на большую поляну, посреди которой стояли бараки — длинные, низкие, почерневшие от времени и непогоды. Бараков было пять, выстроенных в линию, с маленькими окошками, забранными решетками, и трубами, из которых валил дым. За бараками — еще один лес, такой же черный, плотный, непроходимый.
— Пришли, — сказал конвойный, и в голосе его впервые за день послышалось облегчение. — Стойте здесь
. Сейчас распределят.
Люди остановились, оглядываясь. Степан подошел к Якову, взял у него Машутку.
Девочка все еще спала, но дышала тяжело, с хрипом, и Степан почувствовал, как холодок страха пробежал по спине.
— Надо ее в тепло, — сказал он Аксинье. — И напоить. У нее жар.
— Знаю, — ответила Аксинья. — Сделаем.
К ним подошел человек в телогрейке, с планшетом в руках. Лицо его было усталым, равнодушным, с глубокими морщинами и красными, воспаленными глазами.
— Фамилии? — спросил он, открывая планшет.
— Ковригины, — ответил Степан.
— Ковригины... — человек пробежал пальцем по списку. — Степан Захарович, Аксинья, дети: Яков, Петр, Павел, Варвара, Мария. Так?
— Так.
— В четвертый барак. Место номер сорок семь. Получите номерки у коменданта.
Он повернулся и пошел к другим ссыльным, оставив Степана с бумажкой, на которой было написано: «4-й барак, 47».
— Четвертый, — сказал Степан. — Надо найти.
Они двинулись вдоль бараков, считая. Первый, второй, третий... Четвертый стоял в конце, у самого леса. Он был таким же, как и остальные, — длинный, низкий, с облупившейся краской и мутными окнами. Дверь скрипела, когда Степан толкнул ее, и внутри пахнуло тяжелым, спертым воздухом — запахом человеческих тел, грязной одежды, щей, керосина и чего-то еще, кислого, тошнотворного.
Внутри барак был разделен на кубрики — маленькие, тесные клетушки, отделенные друг от друга тонкими фанерными перегородками. Вдоль стен — нары в два яруса, на нарах — тюфяки, набитые соломой, и серые, казенные одеяла.
— Сорок седьмое, — сказал Степан, оглядываясь. — Где оно?
— Вон там, — показал Яков, указывая в дальний угол.
Сорок седьмое место оказалось в самом конце барака, у стены, где было темно и сыро. Нары — нижние, потому что на верхние они не могли залезть с Машуткой и узлами. Тюфяк — грязный, с торчащей соломой. Одеяло — тонкое, дырявое.
— Вот наш дом, — сказал Степан, и в голосе его прозвучала горькая усмешка.
— Дом, — повторила Аксинья, оглядываясь. — Дом, говоришь? Это не дом. Это конура.
— Пока — дом, — сказал Степан. — Потом будет лучше.
— Когда? — спросил Петр, стоявший в проходе. — Когда будет лучше, тятя? Когда мы сдохнем здесь? Когда нас заморозят? Когда...
— Петр! — рявкнул Степан. — Замолчи!
Петр замолчал, но в глазах его была та же злоба, что и в вагоне, — глухая, беспомощная, готовая выплеснуться наружу при первой возможности.
— Слушайте все, — сказал Степан, глядя на сыновей. — Мы здесь. Это факт. Мы не можем изменить это. Но мы можем изменить то, как мы здесь будем жить. Мы можем выжить. Или можем сдохнуть. Я выбираю — выжить. Вы как?
— Выжить, — сказал Яков.
— Выжить, — сказал Павел.
Петр молчал.
— Петр? — Степан посмотрел на сына.
— Выжить, — буркнул тот, отворачиваясь.
— Тогда работаем. Яков, разбирай узлы. Павел, иди к коменданту, узнай, где вода, где дрова, где еду дают. Петр, помоги матери постелить.
Он говорил деловито, спокойно, словно они приехали на новую квартиру, а не в ссылку, в барак, в тайгу. И эта деловитость действовала на всех успокаивающе — даже на Петра, который, ворча, начал разворачивать тулуп, чтобы постелить на нары.
Аксинья положила Машутку на тюфяк, укрыла одеялом. Девочка открыла глаза, посмотрела на мать мутным, непонимающим взглядом.
— Мамка, — прошептала она. — А где мы?
— Дома, доченька. Мы дома.
— А где наш дом? С окошками?
— Это наш новый дом. Мы здесь поживем немного, а потом вернемся.
— А когда?
— Скоро, — сказала Аксинья, и слово это, которое она повторяла уже сотни раз, вдруг потеряло всякий смысл. Она закрыла глаза, прислонилась к стене, и слезы, которые она сдерживала десять дней, наконец потекли по ее щекам.
— Мама, — Варвара подошла, обняла ее. — Мама, не плачь.
— Я не плачу, — сказала Аксинья, вытирая слезы. — Это так... глаза слезятся.
Она не хотела, чтобы дети видели ее слабость. Но сил уже не было. Ни на ложь, ни на бодрость, ни на надежду. Только пустота. И холод.
****
Первая ночь в бараке была страшной.
Машутка металась в жару, бредила. Она звала корову Зорьку, просила молока, плакала, потом затихала, дышала тяжело, с хрипом. Аксинья сидела рядом, обтирала ее мокрой тряпкой, поила водой, молилась. Степан стоял у стены, сжимая кулаки, и чувствовал себя беспомощным, как никогда в жизни.
— Надо врача, — сказал он. — Она больна.
— Какого врача? — спросил сосед, мужик из соседнего кубрика, который уже третий месяц жил в бараке. — Тут нет врача. Есть фельдшер, но он пьет. А если серьезно — только в лазарет. А в лазарет берут тех, кто уже при смерти.
— Она может умереть? — спросил Степан, и голос его дрогнул.
— Может, — сосед вздохнул. — Здесь многие умирают. Особенно дети. Не привыкли они к такому климату. Не выдерживают.
Степан отвернулся. Он не мог слышать этого. Не мог думать о том, что Машутка, его маленькая, его любимая, может умереть здесь, в этом сыром, холодном бараке, без врача, без лекарств, без надежды.
— Я пойду к коменданту, — сказал он.
— Не пустят, — ответил сосед. — Ночью никого не пускают. Жди утра.
Степан сел на нары, обхватил голову руками. Он не молился — он не умел молиться, как Аксинья. Но он думал. Думал о том, как они жили, как строили, как растили детей. Думал о том, что сделал не так. Что мог сделать иначе. Думал о том, что, может быть, надо было не строить дом, не открывать лавку, не пахать землю. Может быть, надо было быть беднее, незаметнее, тише. Тогда бы их не тронули. Тогда бы Машутка не лежала сейчас в жару, на грязном тюфяке, под дырявым одеялом.
— Нет, — сказал он вслух. — Нет. Я не виноват. Я работал. Я кормил семью. Я не грабил, не убивал, не крал. Я не виноват.
— Кто не виноват? — спросил Яков, сидевший рядом.
— Я, — сказал Степан. — Я не виноват, что мы здесь.
— Знаю, — ответил Яков. — И мы знаем. А они — не знают. Им все равно.
— Почему? — Степан посмотрел на сына. — Почему им все равно?
— Потому что они не видят нас. Они видят только бумаги, списки, цифры. Для них мы — не люди. Мы — кулаки. Враги. Цифры в графе «раскулачено».
Степан молчал, переваривая слова сына. Яков был прав. И эта правда была страшнее любого мороза, любой дороги, любого голода.
— Что же делать? — спросил он.
— Жить, — ответил Яков. — Как ты сказал. Жить. И ждать.
— Чего ждать?
— Не знаю. Но что-то изменится. Не может быть, чтобы так было всегда. Не может.
Степан посмотрел на сына, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на уважение. Яков вырос. Он стал мужчиной. Не тогда, когда научился пахать или косить, а сейчас, здесь, в этом бараке, в этой тьме. Он стал сильным. Может быть, сильнее отца.
— Ты прав, — сказал Степан. — Будем жить. И ждать.
****
Утром Машутке стало хуже.
Она не открывала глаз, дышала редко, с длинными паузами. Аксинья сидела рядом, держала ее за руку, и лицо ее было белым, как бумага.
— Степан, — сказала она, и голос ее был спокоен, но в этой спокойствии было что-то страшное. — Степан, она умирает.
— Нет, — сказал Степан, вставая. — Я пойду к коменданту.
Он вышел из барака. Утро было серым, холодным, с мелким, противным дождем, который смешивался со снегом и превращал землю в грязное месиво. Степан прошел к центральному бараку, где жил комендант, постучал.
— Кто там? — раздался голос изнутри.
— Ковригин. Ссыльный. У меня ребенок умирает. Нужен врач.
Дверь открылась. На пороге стоял комендант — высокий, худой мужчина с рыжими усами и усталыми глазами. Он посмотрел на Степана, вздохнул.
— Врача нет, — сказал он. — Фельдшер в запое. Приходи послезавтра.
— Послезавтра будет поздно, — сказал Степан. — Она умрет.
— Многие умирают, — комендант пожал плечами. — Я не могу помочь.
— Ты можешь дать мне лошадь. Я съезжу в город. Привезу врача.
— Нет, — комендант покачал головой. — Лошадей не даем ссыльным. И в город не пускаем. Ты — враг. Враг не может ездить в город.
— Я не враг, — сказал Степан, и голос его стал жестким. — Я крестьянин. У меня семья. У меня умирает дочь. Ты понимаешь? Умирает!
Комендант молчал. В глазах его мелькнуло что-то — может быть, жалость, может быть, усталость.
— Не могу, — сказал он. — Есть приказ.
Он закрыл дверь.
Степан стоял под дождем, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Не вера — вера уже была сломана. Не надежда — надежда умерла в вагоне. Ломалось что-то другое, что держало его все эти дни, что заставляло идти, терпеть, верить. Ломалось понимание того, что он — человек. Что его дочь — человек. Что они имеют право на жизнь.
Он повернулся и пошел обратно в барак. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которых он не мог сдержать.
****
В бараке было тихо.
Аксинья сидела на нарах, держа Машутку на руках. Девочка дышала, но дыхание было едва слышным, поверхностным. Варвара стояла рядом, плакала, прижимая к груди куклу. Яков, Петр, Павел сидели на нарах, опустив головы.
— Не дали, — сказал Степан, входя. — Ни врача, ни лошади. Ничего.
— Я знала, — сказала Аксинья, не поднимая глаз. — Я знала.
— Что делать?
— Молиться.
— Я не умею.
— Тогда просто сиди. И думай о хорошем. О доме. О саде. О том, как мы вернемся.
— Она умрет, — сказал Степан, и слово это вырвалось из него, как стон.
— Не умрет, — сказала Аксинья, и в голосе ее была такая сила, что Степан вздрогнул. — Я не дам ей умереть.
Она подняла голову, и Степан увидел ее глаза — сухие, горящие, полные такой решимости, что ему стало страшно.
— Ты веришь в Бога? — спросила она.
— Верю, — сказал он.
— Тогда молись. Вместе со мной.
Она закрыла глаза, начала читать молитву. Слова были тихими, но в тишине барака они звучали, как колокол, разрывая тишину, разрывая тьму, разрывая это серое, холодное утро.
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас. Господи, спаси и сохрани рабу Твою Марию. Исцели ее, Господи, от болезни лютой. Даруй ей жизнь, Господи. Не забери ее, Господи. Она маленькая, она невинная. Она не знает, за что ее наказывают. Господи, если есть на мне грех — накажи меня. Если есть на муже моем грех — накажи его. Но не забирай дочь. Не забирай. Молю Тебя, Господи. Молю.
Она говорила, и слезы текли по ее щекам, падая на лицо Машутки. Девочка вздохнула, открыла глаза. Мутные, невидящие, они блуждали по лицу матери, потом остановились, сфокусировались.
— Мамка, — прошептала Машутка. — А где бабочки?
— Какие бабочки, доченька?
— В саду. Белые. Они летают. Я их ловлю.
Аксинья заплакала, прижимая дочь к себе.
— Скоро, доченька. Скоро будет лето. Будут бабочки.
— А мы дома будем?
— Будем, — сказала Аксинья. — Обязательно будем.
Машутка улыбнулась, закрыла глаза и заснула. Но теперь дыхание ее было ровнее, спокойнее. Жар спадал.
Степан смотрел на это, и в груди его поднималось что-то огромное, невыразимое. Не вера — вера была слишком слабым словом. Не надежда — надежда была слишком зыбкой. Это было что-то другое. Может быть, любовь. Та самая, которая, как сказано, никогда не перестает, хотя пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.
Он подошел к жене, обнял ее и дочь, и они сидели так, пока за окном светало, и дождь переставал, и где-то далеко, в тайге, просыпалась жизнь — чужая, дикая, но жизнь.
****
Через три дня Машутка пошла на поправку.
Жар спал, кашель стал влажным, и девочка начала просить есть. Аксинья давала ей жидкий суп, который сварила из остатков сухарей и какой-то крупы, выменянной у соседей. Еды было мало, но Машутка ела с жадностью, и с каждым глотком возвращалась к жизни.
— Смотри, — сказал Яков, указывая на сестру. — Она выкарабкалась.
— Выкарабкалась, — согласился Степан, и впервые за много дней на его лице появилось подобие улыбки.
— Это мамка, — сказала Варвара. — Мамка ее вымолила.
— Вымолила, — сказала Аксинья, и в голосе ее не было гордости, только тихая, глубокая благодарность. — Бог услышал.
— Или мы просто не дали ей умереть, — сказал Петр, сидевший в углу. — Сами.
— И то, и другое, — сказал Степан. — Бог помогает тем, кто помогает себе.
Он встал, подошел к окну. За окном, за решеткой, был виден лес — черный, мрачный, бесконечный. Но в этом лесу, Степан знал, была жизнь. Звери, птицы, рыба в реках. Была земля, которая могла родить, если ее вспахать. Была вода, были дрова, был воздух. Все, что нужно для жизни.
— Мы выживем, — сказал он, оборачиваясь к семье. — Я не знаю, как, но мы выживем. Мы построим новый дом. Не такой, как тот, но дом. Мы посадим сад. Не такой, как тот, но сад. Мы будем жить. И мы вернемся. Я обещаю.
— Ты уже обещал, — сказал Петр.
— И я сдержу обещание, — ответил Степан. — Может быть, не завтра. Может быть, не через год. Но я сдержу.
Он подошел к сыновьям, положил руки на плечи.
— Вы — моя опора. Без вас я ничего не сделаю. Держитесь. Работайте. Не сдавайтесь. Поняли?
— Поняли, — сказал Яков.
— Поняли, — сказал Павел.
Петр молчал, но в глазах его злоба сменилась чем-то другим — может быть, пониманием, а может быть, надеждой.
— Понял, — сказал он наконец.
Степан кивнул, подошел к Аксинье, обнял ее.
— Спасибо тебе, — сказал он. — За все.
— Не за что, — ответила она. — Я — мать.
— Я знаю. Я всегда знал. Просто раньше не говорил.
Аксинья улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что Степану показалось — за окном выглянуло солнце.
Он обернулся к окну. И правда — тучи разошлись, и в щель между ними пробился луч — бледный, робкий, но настоящий. Луч упал на пол барака, на грязные доски, на дырявое одеяло, на лицо спящей Машутки, и в этом луче было что-то такое, от чего на душе стало тепло.
— Видишь? — сказала Аксинья. — Солнце.
— Вижу, — ответил Степан. — Вижу.
Он стоял у окна, смотрел на тайгу, на серое небо, на этот бледный, робкий луч, и думал о том, что будет дальше. Завтра, через месяц, через год. Он не знал, что будет. Но он знал одно: они выживут. Они Ковригины. Они не сдаются.
И пусть небо разорвано надвое — одна половина черная, другая серая.
. Продолжение следует.
Глава 3