Старые карты лгали редко. Просто правду на них рисовали слишком странной.
В архиве при монастыре Святого Иеронима мне достался сундук, обитый потемневшей медью и пахнущий солью, плесенью, дегтем и тем особенным книжным тленом, который всегда обещает неприятности. Внутри лежала карта мира, составленная не географом, а человеком, у которого было слишком много времени, слишком мало здравого смысла и, по-видимому, роковая склонность верить морякам. По краям карты шли пометки: не о гаванях, не о глубинах, не о ценах на перец, а о существах, которых следовало либо обходить стороной, либо приветствовать с отменной учтивостью. У обоих способов, как я вскоре убедился, был одинаково дурной исход.
На полях первой страницы кто-то вывел бледными чернилами: «Не всякая тварь желает зла. Но почти всякая желает, чтобы её не поняли». Ниже – имя: Алан.
Я отправился на Филиппины в сезон тяжёлых дождей. Леса там стояли чёрные, влажные, дышащие; лианы свисали, как оборванные церковные завесы, листья блестели так, будто каждое дерево только что вынули из воды, а воздух был густ, как настой из трав, плесени и зелёной тени. Проводник мой, жилистый старик с лицом, похожим на сухой корень, дважды перекрестился, хотя богов в тех краях было больше, чем поводов к спокойствию, и велел не поднимать головы, если наверху зашуршит.
Разумеется, я поднял.
Они висели вниз головами, как неправильно развешанные души. У них были лица почти человеческие – слишком выразительные, чтобы быть звериными, и слишком насмешливые, чтобы принадлежать людям. На ногах, обращённых пятками вперёд, тянулись длинные цепкие пальцы; руки же были снабжены короткими, почти детскими, нелепыми на вид пальцами. Один из них раскачивался и смотрел на меня с терпением школьного учителя, вынужденного объяснять очевидное. Это и были аланы – лесные полулюди-полуптицы, о которых рассказывали, будто они подбирают в чаще потерянных младенцев и выкармливают будущих героев.
Мне показалось сперва, что передо мной огромные летучие лисицы, только слишком вдумчивые, слишком склонные к оценке и, вероятно, к осуждению. Один алан спустился ниже, протянул ко мне лапу – или руку, в таких случаях классификация становится формой суеверия, – и вытащил из волос у меня колючее семя. Потом почтительно вернул его в ладонь, словно хотел сказать: «Вы, сухопутные, даже мусор носите на себе с трагическим видом». Так мы познакомились. Ночью они окружили наш костёр на ветвях и следили, чтобы мы не сбились с тропы. Помощь от существ, которые в любой миг могут сорваться вниз, как дурное предзнаменование, всегда кажется подозрительной. Но в этом и состоит истинная зловещесть природы: она порой бывает милосердна без объяснений.
Оттуда карта вела меня через Тихий океан и Анды – к чилийским горам, где по ночам между рудных склонов ходит алликанто, птица, пожирающая золото и серебро. Мне говорили о ней шёпотом, как говорят о богатстве все люди, которые его не имеют. Золотоед светится в темноте, будто у него в груди заточено маленькое солнце; сереброед сияет холодно, как зимняя луна. Стоит увидеть такой свет – и человек, особенно если он беден, немедленно воображает, что судьба наконец решила извиниться.
С рудокопами я поднялся в горы ночью. Скалы там пахли мокрым железом, снегом и древней пустотой. В бездне звенели ручьи. Небо было так близко, что хотелось говорить тише, чтобы не потревожить звёзды. И вдруг на осыпи мелькнул огонь – не жёлтый, не белый, а какой-то металлический, плотный, как отблеск монеты в могиле. Свет двигался, подпрыгивал, останавливался, словно оборачивался на нас. Один старатель вскрикнул и бросился следом. За ним второй. За вторым третий. Всё человечество в нескольких движениях: один увидел блеск, другой поверил первому, третий не пожелал остаться бедным в одиночестве.
К рассвету мы нашли лишь одного, живого, но седого на полголовы. Он сидел у самого обрыва и смеялся тем смехом, которым иногда кончается жадность, если ей вовремя повезёт не сбыться. Он утверждал, что светлая птица вела его прямо к жиле, потом в последний миг взлетела, а под ногой у него оказался пустой воздух. Я не стал спорить. Все легенды о сокровищах одинаково воспитательны: они внушают, что богатство близко, пока вы не падаете с утёса.
На севере, где море умеет быть серым даже летом, я услышал об алконосте. Но тут карта впервые заупрямилась: в одном месте это была птица рая, сладкоголосая, забывчивая, чья песнь стирает из памяти боль и имя; в другом – чудовище из мёртвых земель, с ликом женщины и телом хищной птицы, мучительница душ. Признаться, мне сразу понравилась эта двойственность. Самые страшные создания никогда не бывают однозначны; они либо слишком прекрасны, либо слишком убедительны.
Я увидел её на морском берегу, в стране, где песок был бел, как кость, а вода неподвижна, как зеркало перед бедой. Она вышла из предрассветного тумана, ступая когтями по мокрой кромке так легко, будто не имела веса, а только намерение. Лицо её было спокойно, почти печально. Волосы темнели солью. Ниже плеч начинались перья – не яркие, не райские, а старого бронзового оттенка, как у оружия, вынутого из кургана. Она несла яйцо, продолговатое и бледное, и опустила его в воду.
Шесть дней море стояло безмолвным. Ни один парус не шевелился. Рыбаки вытаскивали сети пустыми, и тишина раздражала их сильнее шторма: человек охотнее прощает миру ярость, чем равнодушие. На седьмой день разверзся ветер. Волны рванулись на берег, будто все шесть суток копили злость. Тогда старый помор, которому я платил за лодку и рассказы, сказал: «Вот потому и не стоит слушать прекрасное слишком долго. У него всегда есть вторая половина».
Но карта звала не к гербам, а к водам.
На юге, в тёплых водах Джорджии, где реки растекаются в топях и воздух над тростником всегда кажется сонным, рассказывали об Алтамаха-ха (Altamaha-ha). Его видели с 1969 года: длинное тело, передние ласты, хвост, как у древней рыбы или речного дьявола, глаза выпуклые, морда почти крокодилья. Я ждал уродливого чудовища и дождался элегантной насмешки природы. На заре, когда туман стелился над водой, как простыня над телом утопленника, из реки поднялась спина с зубчатым гребнем. Потом ещё раз. Потом существо перекатилось, как дельфин, слишком выросший для приличий и слишком речной для науки. Оно шло между камышами, не торопясь, как будто знало: кто бы его ни увидел, всё равно будет потом звучать неправдоподобно. У загадочных существ есть это неоценимое преимущество – им никогда ничего не надо доказывать.
Из севера Канады мне привезли другую весть: аморок, волк-призрак, догоняющий всякого, кто ночью выходит один. Я не стал проверять этот сюжет до конца. Историку чудес дозволено многое, но не обязанность быть съеденным ради чистоты метода. И всё же однажды на снегу я увидел следы – огромные, глубокие, уходящие параллельно моим. Небо трещало морозом. Луна лежала на насте, как отточенный нож. Вдалеке что-то выло – не зверь, а сама пустыня, нашедшая голос. Я шёл, не оборачиваясь. Это, как ни странно, лучшая форма храбрости: не геройство, а аккуратность.
В Японии, где даже ужасы обладают тонкой вежливостью, мне рассказали об амикири (amikiri) – маленьких летучих существах с клешнями и длинными змеиными хвостами, разрезающих сетки, сушащееся бельё и рыбацкие снасти. Казалось бы, мелкое пакостничество, домашняя демонология. Но попробуйте сказать рыбаку, что порча сетей – дело пустяковое. В приморской деревне я ночевал в доме с бумажными перегородками; под утро услышал тихий скрежет, похожий на работу изящных ножниц. Когда я отдёрнул занавесь, в проёме мелькнул хвост, тонкий, как каллиграфическая черта, а на полу лежала аккуратно располосованная москитная сетка. Не разорванная, не изгрызенная — именно разрезанная, с безупречным чувством линии. Даже вредить можно художественно.
Последним в моём сундуке шёл амбизе (ambize) – свиноголовая рыба из дельты Конго, тяжёлая, с человеческими руками, плоским хвостом и мясом, будто бы похожим на свинину. Европейские моряки писали о ней с тем особым вдохновением, которое появляется у человека, когда он одновременно напуган и голоден. В мутной реке, коричневой, как крепкий чай, я видел однажды, как из воды поднялось что-то огромное и влажное; мелькнуло рыло, круглая спина, словно у речной туши с дурными привычками, и две передние конечности, слишком подвижные для рыбы. Местные лодочники молчали. Потом один из них сказал: «Некоторые звери похожи на наказание за чужое любопытство». Я счёл мысль своевременной и отплыл.
Когда я вернулся в монастырский архив, карта уже не казалась мне ни безумной, ни устаревшей. Скорее честной. Мир и впрямь населён существами, которых нельзя удобно разложить по полкам. Одни помогают детям в лесу и пугают взрослых одним своим силуэтом. Другие сияют в горах, обещая богатство и предлагая вместо него бездну. Третьи поют так сладко, что забываешь имя, а потом швыряют в море бурю. Четвёртые прячутся в снегах, в топях, в тумане, в старых гербах, в речной воде, в располосованных сетях и в той серой области человеческого опыта, где свидетельство ещё не стало доказательством, а страх уже давно стал традицией.
Я разложил записи на столе и понял простую вещь: загадочные существа нужны миру не меньше, чем карты и молитвы. Они напоминают человеку, что он живёт не в каталоге, а во вселенной. А вселенная, как любой уважающий себя древний архив, полна лакун, ошибок переписчика, зловещих помет на полях и существ, которых лучше не искать слишком усердно.
Потому что некоторые тайны, стоит их настигнуть, немедленно оборачиваются охотой.
И далеко не всегда охотник – это вы.
**Вы дошли до конца – спасибо, что читаете и интересуетесь историей.
Ниже – ссылки на ещё несколько статей, возможно, они также смогут вас увлечь. **