Не родись красивой 179
Впереди у Кондрата был целый следующий день, и от одной этой мысли внутри поднималось то редкое, почти забытое чувство, которое не имело ничего общего ни со службой, ни с долгом. Это было ожидание, тёплое и тревожное.
Знакомые окна он увидел ещё издали.
За стёклами горел свет — живой, домашний, мягкий. Его накрыло волнение. Руки слегка дрожали. Кондрат усмехнулся: с ним такого почти не бывало. Он, привыкший держать себя крепко, не выдавать ни волнения, ни нетерпения, теперь почему-то всё острее чувствовал и собственный шаг, и холод воздуха, и близость этой встречи.
Подойдя к крыльцу, он постучал и непроизвольно поправил шапку, точно мальчишка перед важным разговором.
Дверь открыла Зоя Семёновна.
Увидев Кондрата, на женском лице мелькнуло лишь на миг удивление. Тут же лицо её просияло, и она широко, по-доброму улыбнулась:
— О, Кондрат Фролыч! Проходите, проходите! Давненько вы у нас не были. Очень рады вас видеть. Вы как раз к ужину поспели.
От этих простых слов у него сразу отлегло на душе. Та неловкость, с которой он подходил к дому, в одну минуту рассеялась. Здесь ему действительно были рады.
Кондрат переступил порог, и знакомое тепло сразу обняло его. В доме пахло ужином, натопленной печью, уютом.
Зоя Семёновна, не скрывая радости, громко сказала в глубину дома:
— Лёля, Петя! Смотрите, кто приехал!
И в этот самый миг Кондрат вдруг особенно ясно почувствовал, как сильно ждал этой минуты.
Из комнаты в коридор первым выбежал Петя — весёлый, разгорячённый, с той беспечной радостью, какая бывает у детей, когда в доме вдруг происходит что-то необычное. Но, увидев на пороге Кондрата, он сразу остановился, точно натолкнулся на невидимую преграду. Лицо его переменилось. Веселье мигом сошло, он стушевался, подался назад, будто инстинктивно ища, за кого спрятаться, к кому прижаться.
Лёля уже спешила за ним следом. Подойдя, она встала сзади, и Петя, не раздумывая, тут же прижался к её ноге, обхватил её обеими ручонками и спрятал лицо.
— Ну что ты, мой хороший, что ты? — мягко заговорила Лёля, наклоняясь к нему.
В её голосе не было ни смеха, ни укора — одна ласка, одна тихая попытка заслонить ребёнка от его внезапного смущения. Она подняла Петю на руки.
И тут их взгляды встретились.
Лёля смотрела на Кондрата во все глаза — открыто, пристально, будто за эти недели успела тысячу раз представить его возвращение и всё же теперь не была к нему готова. Кондрат смотрел на девушку. Молча. Не отрываясь. И в этом взгляде сразу было и радость, и смущение, и то глубинное, не названное чувство, которое уже не спрячешь.
Они не сказали ещё ни слова, а в доме уже будто что-то переменилось. Всё это напряжение, вся эта внезапная живая неловкость так явственно разлились в воздухе, что Зоя Семёновна даже закашлялась, словно желая разорвать затянувшееся молчание. И тотчас подала голос Екатерина Ивановна:
— Кондрат Фролыч приехал! Ну вот, у Петеньки сегодня праздник!
От этих слов Кондрат словно очнулся. Перевёл взгляд с Лёли на старуху, и по лицу его медленно разошлась улыбка — тёплая, немного виноватая, редкая для него.
Зоя Семёновна тем временем уже хлопотала на кухне.
— Это вам, - Кондрат протянул сумку бабушке. - А вот это Пете.
Кондрат опустил руку в нагрудный карман. Движение у него вышло осторожным, почти бережным. Оттуда он достал нарядную свистульку — деревянную, ярко раскрашенную, праздничную нарочно созданную для детской радости.
Свистулька сразу бросалась в глаза своей пёстрой, весёлой красотой. Кондрат протянул её вперёд, к Пете, и в этом простом жесте было тихое желание понравиться ребёнку, вернуть его доверие, увидеть на его лице прежнюю радость.
— Смотри, Петечка, что тебе папа привёз, — сказала Лёля тихо, поворачивая мальчика лицом к подарку.
И в голосе её, помимо обычной ласки, прозвучало что-то очень мягкое, очень женское, будто она и сама в эту минуту радовалась не одной свистульке, а самому факту его приезда, его присутствию в этом тёплом, живом доме.
Петя всё ещё дичился. Обхватив Лёлю за шею обеими руками, он спрятал голову у неё на плече и только изредка, осторожно, одним глазом поглядывал в сторону Кондрата.
— Петенька... Петечка, — уговаривала его Лёля мягко, терпеливо, с той ласковой настойчивостью, которая не пугает, а понемногу отогревает. — Посмотри, папа приехал. Папа тебе что-то привёз. Ну, посмотри.
Голос её обволакивал ребёнка, как тёплый платок. И любопытство, вечный детский союзник всякого примирения, взяло верх. Петя медленно отнял лицо от её плеча, оглянулся на Кондрата и замер, глядя на него уже не с испугом, а настороженно, внимательно, словно пытался вспомнить, вернуть в памяти это лицо, этот голос, это присутствие.
— Ничего, сейчас привыкнет, — проговорила Екатерина Ивановна. — Просто забыл немножко папу своего.
Сказано это было просто, без нажима, но в этих словах было столько старческой уверенности в силе родной крови, что у Кондрата на миг дрогнуло сердце. Он всё смотрел на мальчика, и в груди у него поднималось такое тёплое, щемящее чувство, что хотелось сразу подойти, взять Петю на руки, прижать к себе. Но он сдержался. Понял: нельзя. Надо дать ребёнку самому сделать шаг.
Екатерина Ивановна пошла на кухню, оставляя молодых людей одних в этом неловком, живом мгновении.
— Ну что, Петя, как дела? — тихо спросил Кондрат, не сводя с мальчика глаз.
Голос его, обычно твёрдый и сдержанный, сейчас прозвучал непривычно мягко. В нём не было ни приказа, ни напора — одна только осторожная, почти виноватая нежность.
— Скажи: хорошо, — тут же подхватила Лёля.
И сама посмотрела на Кондрата с такой улыбкой, в которой было и волнение, и радость, и какая-то домашняя, уже почти родная мягкость.
— Раздевайтесь, — быстро сказала Лёля. — Вешайте шинель на вешалку. А мы вас уже заждались.
От этих слов у Кондрата будто ещё сильнее потеплело внутри.
Он быстро снял шинель, неловко опустил руки. Всё в нём сейчас было слишком обострено: и радость от этой встречи, и близость Лёли, и детский настороженный взгляд, и ощущение того, что он опять вернулся туда, где его появление почему-то значило для всех больше, чем он сам смел себе позволить думать.
— Ну что, пройдёмте в комнату? — сказала Лёля.
И, всё ещё держа Петю на руках, первая повернулась к двери.
Через несколько минут мальчик совсем забыл о своей настороженности. Кондрат перестал быть для него главным предметом тревоги — всё внимание Пети ушло к новой забаве. Он увлёкся, заёрзал, потом соскользнул с Лёлькиных колен и деловито, почти вприпрыжку, устремился на кухню — показывать своё сокровище бабушкам.
И тотчас оттуда донеслись голоса.
— Хорошая у тебя свистулька, молодой человек, — с важной одобрительностью говорила Екатерина Ивановна.
— А смотри-ка, я тебе что дам, — подхватил голос Зои Семёновны. — Сахарок папа привёз. Держи, клади в ротик.
От этих слов у Кондрата что-то тепло сжалось в груди. «Папа привёз...» Сказано было просто, по-домашнему, без оглядки, а прозвучало так, что он сам невольно замер, вслушиваясь.
Через минуту Петя уже мчался обратно, разрумянившийся, счастливый, весь в своей детской радости.
— Мама, мама! — звонко закричал он с порога, ещё не умея как следует складывать слова, а только выбрасывая их с тем восторженным напором, с каким ребёнок спешит поделиться счастьем.
Лёля тут же подхватила его, посадила к себе на колени, прижала крепко, ласково.
— Что тебе? — смеялась она. — Папа сахар привёз?
Петька, довольный, раскрасневшийся, пускал слюни, чмокал сахаром и с живым интересом смотрел на Кондрата. В его взгляде уже не было прежней боязни — только весёлое, детское любопытство.
— Скажи: па-па, — уговаривала Лёля.
— Ма-ма-ма-ма-ма, — радостно выводил Петя.
— Не мама, а па-па, — настойчиво поправляла она, едва сдерживая смех.
Но Петька, всё так же одушевлённо, с ещё большим усердием повторял своё:
— Ма-ма-ма-ма-ма-ма!