Не родись красивой 180
Лёля смеялась, Зоя Семёновна с кухни тоже отозвалась весёлым голосом, даже Екатерина Ивановна что-то одобрительно произнесла, и весь дом наполнился этим тёплым, живым смехом.
— Он что, называет тебя мамой? — Кондрат и сам не заметил, как перешёл на «ты».
Слова вырвались у него сами собой — тише, чем он хотел, но с той прямотой, за которой уже не спрячешь внутреннего удивления. Лёля сразу покраснела. Краска медленно залила её щёки, дошла до самых ушей. Она только кивнула, не поднимая глаз, и ничего не ответила.
Это молчаливое признание почему-то больно задело Кондрата. Конечно, ребёнку нужна мать. Конечно, Петя тянется к той, что каждый день берёт его на руки, кормит, укладывает спать, утирает слёзы, смеётся с ним и живёт возле него одной ровной, надёжной жизнью. Всё это было естественно, правильно, по самой природе вещей. И всё же в груди у Кондрата что-то невольно сжалось.
Лёля сидела с Петькой на коленях, всё ещё немного смущённая его вопросом, и от этого выглядела особенно молодой, тёплой, по-домашнему тихой. А Петя, ничего не ведая о взрослых заминках, довольно чмокал сахаром и время от времени поглядывал то на неё, то на Кондрата с тем живым, ясным любопытством, которое уже совсем не походило на прежнюю настороженность.
— Пойдёмте кушать! — донеслось с кухни приглашение Зои Семёновны. — Кондрат Фролыч, мойте руки. Лёля, проводи гостя.
Этот голос словно развеял невидимое напряжение. Лёля быстро поднялась, поправила Пете рубашонку, осторожно спустила его на пол и сама пошла впереди.
За небольшим столом вскоре собралась вся семья. Дом сразу наполнился живым, тёплым шумом. Заговорили все разом, перебивая друг друга, подхватывая слова, смеясь. В этом общем движении чувствовалась давно сложившаяся близость, привычка делить и еду, и день, и настроение. Кондрату, давно отвыкшему от таких вечеров, от этого простого семейного многоголосья было и неловко, и хорошо.
Петя сидел среди них, как маленький хозяин праздника. Теперь он уже совсем не тушевался. То тянулся за хлебом, то ловил взгляды взрослых, то что-то лепетал на своём языке, важный, оживлённый, довольный тем, что все вокруг замечают его, разговаривают с ним, улыбаются ему. На него смотрели с лаской, с весёлым вниманием, и он это чувствовал.
Екатерина Ивановна, как и полагается старшей в доме, не упускала случая заняться его воспитанием.
— Жуй хлебушек тщательно, — говорила она Пете с полной серьёзностью. — Рот старайся не открывать.
Слова её звучали так, будто она обращалась не к малышу, а к взрослому человеку, и именно это вызывало у остальных улыбку. Петя почти не реагировал на её наставления, жил своим весёлым, непослушным детским порядком, но Екатерину Ивановну это нисколько не смущало. Она всё так же с достоинством продолжала свои замечания, уверенная, что воспитание начинается именно так — вовремя сказанных слов, пусть даже пока и не услышанных.
Петя к Кондрату уже привык. Теперь он сам тянулся к нему, просился на руки, карабкался на колени с той доверчивой, бесхитростной решительностью, какой маленький ребёнок выбирает себе близкого человека. И всякий раз, когда тёплое детское тельце устраивалось у него на руках, Кондрат с какой-то тихой, почти удивлённой ясностью понимал: всё, что здесь происходит, ему по-настоящему нравится. Нравится этот дом. Этот вечерний свет. Эти женские голоса. Этот мальчишка, который по праву принадлежал совсем не ему, а всё же делался ему близок и дорог так, будто давно вошёл в самую глубину сердца.
Петя то дёргал его за уши, то цеплялся за волосы, то с серьёзным видом лез ладошкой к вороту гимнастёрки. И Кондрат не чувствовал ни малейшего раздражения. Напротив, от ребёнка шло такое чистое, живое тепло, что оно находило в нём самом какой-то давно забытый отклик. Словно рядом с Петькой всё в человеке невольно становилось мягче, светлее, терпеливее.
А Лёля с ребёнком и вовсе преображалась. Вся её живая, лёгкая натура, и без того тёплая, рядом с Петей раскрывалась особенно. Лицо у неё делалось мягче, голос — ниже и ласковее, движения — спокойнее. Вся она словно светилась той нежностью, которая не требует слов и не ищет себе названия.
— Кондрат Фролыч, — сказала Зоя Семёновна, — мы тут обзавелись раскладушкой. Я вам могу постелить на кухне.
Кондрат тут же поднял глаза.
— Да я не хотел вас стеснять, Зоя Семёновна. Вы мне только подскажите, где у вас в городе гостиница?
— Зачем вам гостиница? Ночуете здесь, — с доброй твёрдостью отозвалась она. — Конечно, кухонька тесновата, но раскладушка уберётся. Стол немного отодвинем. Перину не обещаю, но отдохнуть вполне можно.
— Да я на перину не претендую, — сейчас же сказал Кондрат. — Спасибо вам большое.
— Ну вот и хорошо, — заключила Зоя Семёновна таким тоном, будто дело это уже решено окончательно и обсуждению больше не подлежит.
После ужина в комнате Лёли было особенно уютно: тепло, негромко, по-домашнему спокойно. Петя возился с игрушками, то садился, то снова полз к ним, увлекаясь то одним, то другим. А Кондрат сидел и чувствовал, как редкое для него тепло медленно разливается внутри. Ничего не нужно было решать, никуда не надо было спешить, не требовалось держать себя настороже. Можно было просто сидеть и смотреть.
И он смотрел на Лёлю.
Не часто, будто украдкой, но всё же снова и снова. А она под его взглядом краснела. Щёки её наливались жаром, глаза начинали светиться ещё ярче, и в них вспыхивали весёлые, смущённые искорки. Она делала вид, что занята Петькой, поправляла ему рубашонку, подавала игрушку, отводила волосы со лба, но сама тоже чувствовала этот взгляд. И от этого вся комната словно наполнялась чем-то едва уловимым, тёплым, живым, таким, от чего у Кондрата начинало сильнее биться сердце.
— А вот Петечке уже пора спать, — сказала Лёля.
Голос у неё прозвучал мягко, но в этой мягкости было и что-то спасительное: будто надо было заняться делом, чтобы справиться с этим смущением.
Она наклонилась к мальчику.
— Давай, мой хороший, будем ко сну готовиться.
И, как всегда, погладила его с той лаской, от которой даже у Кондрата что-то сжималось в груди. Но Петя вовсе не собирался так просто соглашаться на сон. Разгулявшийся, счастливый, он не мог угомониться. Всё тянулся то к игрушкам, то к Лёле, то к Кондрату, лепетал что-то своё, смеялся, выворачивался из рук, словно боялся пропустить хоть минуту этого необычного, радостного вечера, когда в доме было особенно светло и хорошо.
Кондрат с Лёлей говорили тихо, почти вполголоса, словно боялись вспугнуть тот особый покой, который уже опустился на дом. Он спрашивал её о работе, о школе, о том, как идут уроки, как ученики, не утомляет ли её всё это. Она отвечала охотно, просто, потом сама стала расспрашивать его о службе. Кондрат, как всегда, говорил скупо, не вдаваясь в подробности, но и этой сдержанности Лёле было довольно: она умела слышать не только слова, но и то, что за ними стояло.