Он начал строить в конце лета, когда воздух над долиной стал прозрачным, а горы на горизонте окрасились в тот глубокий синий цвет, который бывает только перед осенью, когда лето уже устало, но еще не сдалось зиме. Никто не знал, откуда он пришел и как оказался здесь, в этой забытой богами и людьми местности, где единственной дорогой была тропа, протоптанная козами, а единственным звуком — ветер, гулявший по ущельям. Он появился однажды утром, когда пастухи выгоняли скот на пастбища, и они увидели его стоящим на склоне, смотрящим вверх, туда, где вершина уходила в облака, и лицо его было таким, что никто не посмел спросить, кто он и что здесь делает.
Он был молод, но в его глазах была та глубина, которая бывает у людей, видевших больше, чем может выдержать один человек. Он не носил с собой ничего, кроме старого рюкзака, из которого торчали свернутые в трубку чертежи, и рук его, больших, сильных, покрытых мозолями, которые появляются не за один день тяжелой работы. Он смотрел на вершину так, как смотрят на возлюбленную, с которой давно разлучены, но с которой суждено встретиться. И, не сказав ни слова, начал подниматься.
Он строил один. Дни складывались в недели, недели в месяцы, и люди в долине привыкли к тому, что на горе, которую они считали пустой и ненужной, кто-то возводит что-то, чего они не понимали. Он таскал камни, обтесывал их, складывал один на другой, и стены его храма росли не быстро, но уверенно, как растут деревья, которые никто не поливает, но которые сами находят воду глубоко под землей. Он не брал помощников, не просил еды, не спускался в долину за разговорами. Он был там, наверху, один, и это одиночество было не наказанием, а выбором, который он сделал давно, еще до того, как пришел сюда.
Иногда, в те редкие дни, когда погода портилась и дождь лил несколько суток подряд, он спускался к людям. Он покупал хлеб и сыр на маленьком рынке, где торговки сплетничали о своих мужьях и о чужих детях, и они смотрели на него с любопытством, смешанным с настороженностью. Он был красив той красотой, которая не бросается в глаза, но остается в памяти надолго, и в нем было что-то, что заставляло женщин опускать глаза, а мужчин — сжимать кулаки, хотя никто не мог бы объяснить, почему.
— Ты что там строишь? — спросила его однажды старая торговка, та, которая торговала зеленью и которую все считали ведьмой, потому что она знала травы и умела заговаривать боль. — Дом? Сарай? Или ты из тех, кто верит в бога и хочет поставить ему часовню?
Он посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то, от чего старуха перекрестилась, хотя никогда не верила в церковных богов.
— Храм, — сказал он. — Я строю храм.
— Кому? — спросила она, и в ее голосе прозвучало то, что было больше, чем простое любопытство. — Какому богу? У нас в долине есть церковь, есть батюшка, есть иконы. Зачем тебе еще один храм? Наш бог один.
— Мой бог не такой, — сказал он, и в его голосе не было желания спорить или доказывать. Было только спокойствие человека, который знает то, что другие не могут знать. — Он приходит и уходит. Он меняется. Иногда он похож на огонь, иногда на воду, иногда на свет, который бывает перед восходом, когда небо еще темное, но уже чувствуется, что скоро взойдет солнце.
— Странный у тебя бог, — сказала старуха, но в ее голосе не было насмешки. Она была стара, она многое видела, и она знала, что правда бывает разной. — А что он тебе говорит?
— Ничего, — ответил он. — Он просто приходит. И этого достаточно.
Он взял хлеб, заплатил и ушел, а старуха долго смотрела ему вслед, пока его фигура не исчезла в сумерках, поднимающихся по склону, и думала о том, что, может быть, этот молодой человек знает что-то, чего не знают священники в своих золотых ризах.
Осень пришла рано, и долина покрылась багрянцем и золотом. Храм на горе рос, и теперь его башни были видны даже с самого дальнего конца долины. Люди останавливались, смотрели, спрашивали друг друга, что это за человек и зачем он строит то, что не похоже ни на церковь, ни на часовню, ни на что-то, что они видели раньше. Стены его храма были сложены из камней разного цвета — серых, красноватых, почти черных, и в лучах заходящего солнца они переливались так, что казалось, будто гора светится изнутри.
Он работал от зари до зари, не зная усталости, или зная, но не показывая ее. Его руки, которые были гладкими, когда он пришел, теперь покрылись шрамами, мозолями, трещинами, которые не успевали заживать. Он перестал спускаться в долину даже за едой, потому что научился есть то, что давала ему гора — дикие ягоды, грибы, коренья, о которых знал только он. Он худел, но глаза его горели все ярче, и в этом огне было что-то, что пугало и притягивало одновременно.
К зиме храм был почти готов. Он стоял на вершине, многобашенный, устремленный в небо, и ветер гудел в его стенах, как в органных трубах, извлекая звуки, которых никто никогда не слышал. Люди в долине перестали спать по ночам, потому что этот ветер, этот гул, это пение камня не давало покоя. Они просыпались, выходили из домов, смотрели на вершину, где в свете луны храм казался то ли замком, то ли призраком, то ли чем-то таким, чему нет названия на человеческом языке.
— С ума сошел, — говорили мужчины, возвращаясь с полей. — Кто строит храм в горах, зимой, один? Кому он нужен, этот храм? Богу? Какому богу? Наш бог в церкви, под золотым куполом. А этот... этот строит что-то непонятное. Он опасен. Он колдун.
— Он не колдун, — возражали женщины, которые видели его на рынке, которые запомнили его глаза, его руки, его тихий голос, который был не громче шепота, но который слышался, казалось, везде. — Он просто другой. Не такой, как мы. Может быть, он видит то, чего мы не видим.
— И что он видит? — спрашивали мужчины, и в их голосе было раздражение, которое всегда появляется, когда кто-то живет не так, как все. — Пустоту? Облака? Ветер? Там нет ничего. Один камень. И он строит храм из камня, чтобы молиться ветру. Это безумие.
А на горе, в своем почти достроенном храме, он стоял на коленях и ждал. Он не знал, придет ли его бог, потому что его бог приходил не по расписанию, не по молитвам, не по обещаниям. Он приходил, когда хотел, и уходил, когда хотел, и никогда не был одинаковым. Но он всегда приходил. В этом была его суть — в том, чтобы быть непредсказуемым, непостоянным, меняющимся, как само небо, которому он принадлежал.
И однажды утром, когда первый снег покрыл вершины, а воздух стал таким холодным, что казалось, будто он звенит, его бог пришел.
Он не увидел его глазами, потому что глаза видят только то, что есть, а его бог был тем, что приходит и уходит, как смена времен года, как дыхание, как мысль, которая возникает из ниоткуда и уходит в никуда. Он почувствовал его — тепло, которое разлилось по груди, свет, который не был светом солнца или луны, а был чем-то другим, чем-то, что нельзя назвать, но можно узнать, если однажды уже узнал. Он открыл глаза и увидел его стоящим у окна, смотрящим на долину, на облака, которые плыли внизу, на далекие огни деревень, которые еще не погасли.
Его бог был прекрасен. Не той красотой, которую можно описать словами, не той, которая есть у статуй или картин, а той, которая бывает только у того, кто не создан человеком, кто сам создает себя каждое мгновение заново. Он был высок, строен, и одежды его переливались всеми цветами, какие только есть на свете — от белого, как первый снег, до черного, как ночь без звезд. Но лицо его менялось. То оно было печальным, и тогда слезы текли по его щекам, и эти слезы падали на пол храма и превращались в драгоценные камни, которые сверкали в лучах восходящего солнца. То оно было нежным, и тогда улыбка его была такой, что хотелось плакать от счастья. То оно было строгим, и тогда взгляд его пронзал, как лезвие, и в этом взгляде была сила, которая могла разрушить горы.
— Ты пришел, — сказал строитель, и голос его дрожал, потому что он ждал этого момента так долго, что уже начал сомневаться, придет ли.
— Я всегда прихожу, — ответил бог, и голос его был не громче ветра, но слышался так, что, казалось, вся гора внимает ему. — Ты знаешь это.
— Я знаю, — сказал строитель. — Но иногда мне кажется, что я тебя выдумал. Что тебя нет. Что я один в этом храме, который построил для пустоты.
Бог посмотрел на него, и в его взгляде была нежность, которая бывает только у тех, кто видит не то, что есть, а то, что может быть.
— Ты не выдумал меня, — сказал бог. — Но я такой, какой я есть. Я не могу быть другим. Я не могу быть всегда. Я прихожу и ухожу. Я меняюсь. Если ты хочешь бога, который всегда с тобой, который не меняется, который обещает вечность — иди в долину. Там есть храм из тяжелых камней, есть священники, есть иконы. Их бог не уходит.
— Я не хочу другого бога, — сказал строитель. — Я хочу тебя. Такого, какой ты есть. Даже если ты уходишь. Даже если я не знаю, когда ты вернешься. Даже если ты приходишь только на мгновение. Этого мгновения достаточно.
Бог улыбнулся, и в этой улыбке было столько света, что строитель закрыл глаза, потому что не мог смотреть.
— Ты построил храм, — сказал бог, обводя рукой стены, башни, окна, которые смотрели на все четыре стороны света. — Он красив. Но он из камня. А я не из камня. Я — огонь, который горит и гаснет. Я — вода, которая течет и уходит. Я — ветер, который дует, когда хочет. Меня нельзя заключить в стены.
— Я знаю, — сказал строитель. — Я строил не для того, чтобы заключить тебя. Я строил, чтобы ты мог прийти. Чтобы у тебя было место, когда ты захочешь быть здесь. Чтобы я мог тебя ждать.
Бог подошел к нему, коснулся его лица, и это прикосновение было горячим, как огонь, и холодным, как лед, и нежным, как первый поцелуй, и строгим, как последний суд.
— Ты безумец, — сказал бог. — Люди в долине правы. Ты строишь храм тому, кого нельзя построить. Ты ждешь того, кто не может остаться. Ты любишь того, кто не может быть любим, как любят люди. Это безумие.
— Может быть, — сказал строитель. — Но это мое безумие. И я не хочу другого.
Бог поцеловал его в лоб, и в этом поцелуе было прощание, потому что бог уходил. Он всегда уходил. Он приходил, чтобы уйти, и это было его природой, его сутью, его проклятием и его даром.
— Я вернусь, — сказал бог. — Я не знаю когда. Но я вернусь.
Он исчез, как исчезает свет, когда тучи закрывают солнце, как исчезает ветер, когда он уходит в другое место, как исчезает надежда, когда она сменяется ожиданием. Строитель остался один в своем храме, на своей горе, и слезы текли по его щекам, но это не были слезы горя. Это были слезы благодарности. За то, что был этот миг. За то, что он был. За то, что он снова придет.
Слух о храме разнесся по долине, а потом и дальше, за перевалы, в другие города, где люди жили по-другому, но тоже искали чего-то, чего не могли найти. Люди приходили смотреть. Они поднимались по тропе, которую протоптал строитель, и останавливались перед храмом, который стоял на вершине, и не знали, что сказать. Он был не похож ни на что, что они видели. В нем не было икон, не было алтаря, не было скамей, не было того, что они привыкли видеть в местах, где молятся. Были только стены, сложенные из камней разного цвета, и окна, через которые был виден весь мир — горы, долины, реки, облака, звезды.
— Где ваш бог? — спрашивали они строителя, который стоял на пороге, встречая гостей, и в его глазах был свет, который не гас, даже когда солнце уходило за горизонт.
— Он приходит и уходит, — отвечал он. — Сейчас его нет. Но он был. И он придет снова.
— Какой же это бог, если его нет? — удивлялись люди. — Бог должен быть всегда. Он должен быть везде. Он должен быть один.
— Мой бог не такой, — говорил строитель. — Мой бог меняется. Он то печален, то нежен, то строг. Он приходит на мгновение, и этого мгновения достаточно, чтобы жить.
— Это не бог, — говорили люди, и в их голосе было разочарование, потому что они ждали чуда, а нашли только человека, который верит в то, чего нет. — Это выдумка. Это фантазия. Ты построил храм своей мечте. Но мечта — это не бог.
— Может быть, — говорил строитель, и в его голосе не было желания спорить. — Но это моя мечта. И я не хочу другой.
Люди уходили. Некоторые с насмешкой, некоторые с жалостью, некоторые с завистью, потому что он имел то, чего они не имели — веру в то, что не может быть доказано. А он оставался. Он ждал. Он смотрел на небо, на облака, на звезды, на рассветы и закаты, и в каждом изменении света он видел своего бога, который приходил и уходил, который был то здесь, то там, который никогда не был одинаковым, но всегда был.
Однажды в долину пришли священники из большого города. Они были в черных рясах, с золотыми крестами на груди, и лица их были строгими, как лица людей, которые знают истину и не терпят сомнений. Они услышали о храме на горе и о человеке, который молится богу, которого никто не видел, и пришли, чтобы установить истину.
— Это ересь, — сказал старший священник, когда они поднялись на вершину и увидели храм, который стоял, открытый всем ветрам, всем светам, всем теням. — Бог един. Он вечен. Он не меняется. Тот, кому ты молишься — не бог. Это демон. Это обман. Ты построил храм лжи.
— Я построил храм тому, кто приходит ко мне, — сказал строитель. — Я не знаю, как его называть. Я знаю только, что когда он приходит, я становлюсь другим. Я вижу мир другим. Я вижу себя другим. И этого достаточно.
— Ты должен разрушить этот храм, — сказал священник, и его голос был твердым, как камень, из которого были сложены стены. — Здесь нет места истинному богу. Здесь нет благодати. Здесь только твое безумие.
— Я не разрушу, — сказал строитель. — Это мой храм. Я строил его своими руками. Я клал каждый камень. Я знаю каждый из них. Они хранят мою молитву, даже когда я не молюсь. Они хранят моего бога, даже когда его нет.
— Ты безумец, — сказал священник, и в его голосе была жалость, которая бывает у тех, кто знает, что человек, стоящий перед ним, потерян навсегда. — Ты променял истинного бога на призрак. Ты построил храм пустоте. Ты ждешь того, кто не придет. Очнись.
— Я не хочу просыпаться, — сказал строитель. — В моем сне есть свет. В моей пустоте есть присутствие. В моем ожидании есть любовь. Если это безумие, пусть будет так.
Священники ушли. Они говорили людям в долине, что человек на горе потерял рассудок, что он строит храм дьяволу, что он опасен, что к нему нельзя ходить, что его нужно избегать. Люди слушали и кивали, потому что священники говорили от имени бога, которому они верили, бога, который был всегда, который не менялся, который был в каждой церкви, на каждой иконе, в каждом слове молитвы. Но они не переставали смотреть на гору, на храм, который сиял в лучах заходящего солнца, и в их сердцах шевелилось что-то, что они не могли назвать.
А он оставался. Он ждал. Он знал, что его бог придет. Не потому, что он обещал, а потому, что он всегда приходил, когда был нужен. И однажды, когда снег сошел, а на склонах зацвели первые цветы, его бог пришел снова.
Он был другим. Он был старше, мудрее, спокойнее. В его глазах была глубина, которой не было в прошлый раз, и в этой глубине отражались все горы, все долины, все реки, все звезды, которые когда-либо видел человек.
— Ты ждал, — сказал бог, и в его голосе не было вопроса, было утверждение.
— Я всегда жду, — сказал строитель. — Ты знаешь это.
— Знаю, — сказал бог. — Люди внизу говорят, что ты безумец. Что ты строишь храм пустоте. Что твой бог — призрак. Что ты потерял себя.
— Я не потерял себя, — сказал строитель. — Я нашел себя. В ожидании. В строительстве. В каждом камне, который я положил. В каждом мгновении, когда я думал о тебе.
— Но я не всегда с тобой, — сказал бог. — Я прихожу и ухожу. Я меняюсь. Ты не знаешь, каким я буду в следующий раз. Может быть, я буду печальным. Может быть, я буду строгим. Может быть, я не приду вообще.
— Я знаю, — сказал строитель. — И все равно жду. Потому что когда ты приходишь, мир становится другим. Я становлюсь другим. И даже если ты уходишь, этот свет остается. Он живет во мне. Он живет в этих стенах. Он живет в каждом камне, который я положил, когда ждал тебя.
Бог смотрел на него долго, и в его взгляде было то, что люди называют любовью, но что на самом деле больше любви, потому что любовь человеческая требует постоянства, а эта любовь принимала перемены, принимала уход, принимала ожидание, принимала все, что было и что будет.
— Ты безумец, — сказал бог, и в его голосе была нежность, которая бывает только у тех, кто понимает, что такое настоящее безумие. — Но ты мой безумец. И я приду к тебе снова. Не знаю когда. Но я приду.
Он исчез, как исчезает утренний туман, когда солнце поднимается над горизонтом, как исчезает сон, когда просыпаешься, как исчезает надежда, когда она сбывается. А строитель остался. Он стоял на пороге своего храма, смотрел на долину, на реку, на деревни, на людей, которые жили своей жизнью, и в его сердце было спокойствие. Не то спокойствие, которое приходит от уверенности, а то, которое приходит от принятия. Принятия того, что он не знает, когда вернется его бог, что он может не вернуться, что он может вернуться другим. Но он знал одно: он будет ждать. Потому что в этом ожидании была его жизнь, его смысл, его любовь.
Внизу, в долине, люди собирались у церкви. Они слушали священника, который говорил им о боге вечном, неизменном, всемогущем. Они крестились, кланялись, целовали иконы. Они были уверены в своем боге, потому что он был всегда, потому что он был в каждой молитве, в каждом обряде, в каждом слове. Но иногда, когда ветер менял направление и дул с горы, они слышали странный звук — пение камня, которое было похоже на молитву, на которую никто не отвечал, но которая была прекраснее любой из тех, что они знали. И тогда кто-то из них поднимал голову и смотрел на вершину, где стоял храм, построенный безумцем, и в его сердце шевелилось что-то, что он не мог назвать. Может быть, сомнение. Может быть, надежда. Может быть, тоска по богу, который не всегда, который не везде, который приходит и уходит, но которого можно ждать. И который, может быть, стоит того, чтобы ждать.
Он стоял на горе, смотрел на звезды, которые зажигались одна за другой, и думал о том, что завтра будет новый день, и он будет ждать. Может быть, его бог придет. Может быть, нет. Но он будет ждать. Потому что он построил храм не для того, чтобы заключить в него бога, а для того, чтобы у бога было место, когда он захочет прийти. И это место было не из камня. Оно было из ожидания, из любви, из того света, который не гас, даже когда бога не было. И пока этот свет жил, храм стоял, и гора сияла в ночи, и люди в долине, просыпаясь от странного сна, смотрели в окна и видели огонь, который не был огнем костра или пожара, а был чем-то другим, чем-то, что нельзя назвать, но что можно узнать, если однажды уже узнал.
И это было его победой. Не над людьми, не над священниками, не над теми, кто называл его безумцем. А над собой. Над страхом, что его бога нет. Над сомнением, что он придет. Над отчаянием, которое приходило в долгие ночи, когда ветер выл в башнях и казалось, что он один во всем мире. Он победил, потому что остался. Потому что ждал. Потому что строил. Потому что любил. И этой любви было достаточно, чтобы храм стоял, чтобы гора сияла, чтобы в долине, где люди молились другим богам, иногда, на мгновение, чувствовали что-то, что было больше, чем они знали.
Он не знал, придет ли его бог снова. Он знал только, что будет ждать. И в этом ожидании была его жизнь. И он не хотел другой.
