— Ей рожать скоро. Надо потерпеть...
Вот так сказал мне муж, даже не сняв ботинки.
Я как раз раскладывала котлеты по тарелкам. Сын уже сидел за столом, болтал ногами и ждал ужин. А этот стоит в прихожей, ключами звенит и будто между делом сообщает:
— В воскресенье Лиза к нам приедет.
Я обернулась.
— Какая Лиза?
Он даже удивился.
— Моя дочь. Или ты еще какую-то знаешь?
— И с какой радости?
— Инна, не заводись. У неё положение тяжёлое.
Я поставила сковородку в раковину.
— А у меня, значит, всё зашибись? Ты бы хоть разрешения спросил!
— А что спрашивать? Девчонке деваться некуда.
— К матери пусть едет.
Он дёрнул плечом.
— Мать её выгнала.
Сын поднял голову:
— Пап, а кто такая Лиза?
Муж сразу смягчился:
— Сестренка твоя.
Я сказала жёстко:
— Не путай ребёнка.
Но Мишка уже насторожился.
— А почему она к нам, если сестра? У неё своей мамы нет?
Вот любят дети ляпнуть в точку. Я даже на секунду закрыла глаза.
Муж прошёл на кухню, сел и сказал тем самым голосом, от которого у меня всегда внутри холодело:
— Я уже пообещал.
— Конечно. Ты пообещал, а жить с этим мне?
— Тебе жалко уголка для беременной?
— Мне жалко, что ты в моей квартире распоряжаешься, как в своей.
Он стукнул ладонью по столу.
— Опять начинается!
В воскресенье он привёз её с двумя клетчатыми сумками и пакетом из аптеки.
Тонкая, длинноволосая, глаза в пол. Живот под свободной кофтой ещё почти не видно. На вид — ребенок. Только по паспорту почти восемнадцать.
— Здравствуйте, тётя Инна, — прошептала она.
— Просто Инна, — ответила я.
— Ой, да ладно тебе стесняться... — вмешался муж. — Какие церемонии? Мы же свои.
Я показала ей маленькую комнату, где стоял диван и мой швейный стол. Свои коробки с нитками и тканями пришлось перетаскивать на лоджию.
— Ничего, я тут буду аккуратной, — сказала Лиза.
Вечером я поставила на стол суп, пюре, курицу. Она сидела тихая, ложку держала двумя пальцами, будто в гостях у директора школы.
— Спасибо вам, — сказала. — Я постараюсь не мешать.
Сын посмотрел на меня и шёпотом спросил:
— Мам, она надолго?
Я тихо ответила:
— Не знаю.
Муж услышал.
— Пока не родит, как минимум...
Я подняла глаза.
— А потом?
Он сделал вид, что не понял.
Первые дни она ходила как мышка. Даже чашки мыла за собой. Я уже начала думать, что, может, и правда зря себя накрутила.
А потом всё полезло наружу.
Сначала мелочи. Открываю утром холодильник — мои йогурты съедены, баночка с творогом пустая, колбаса надрезана с двух сторон, будто кто-то кусками таскал.
Потом кухня. Чай попила — кружка в комнате. Яблоко почистила — кожура в раковине осталась. Пельмени сварила — кастрюля на плите до моего прихода стоит.
Потом ванная. Мой шампунь открыт, бритва сдвинута, полотенце для лица валяется на полу, очевидно им ноги вытирали.
Я терпела неделю. Потом говорю ей спокойно:
— Лиза, если взяла — убери за собой. Я не успеваю за всеми бегать.
Она сразу вытянулась в лице.
— Я просто не знаю, что у вас где лежит.
Она сказала это очень мягко. Так, чтобы я вроде бы и придраться не могла.
Но из комнаты уже вышел муж.
— Что случилось?
Лиза вздохнула:
— Ничего. Я опять, видимо, всё не так делаю.
И всё. Дальше меня уже учили человечности.
— Она стесняется, — сказал он. — Девочка в чужом доме.
Я аж засмеялась.
— В чужом? Так, может, и не надо было в чужой дом её везти?
Он набычился.
— Ты специально цепляешься.
— Я? Я всего-то прошу мыть кружку и не трогать мои вещи. Это теперь называется «цепляюсь»?
Через два дня соседка Валя остановила меня у подъезда.
— Инна, ты бы помягче с ней. Она плакала у лавки.
Я даже не сразу поняла.
— Кто плакал?
— Да Лиза твоя. Говорит, боится лишний кусок взять из холодильника. Мол, хозяйка квартиры косо на нее смотрит.
Значит, вот как.
Дома я ничего не сказала. Просто стала смотреть за ней внимательнее.
В тот же вечер муж принёс пакет с фруктами, рыбой, сыром и сразу к ней:
— Это тебе. Ешь, что хочешь.
А она так тихо:
— Спасибо, папуля...
И искоса на меня поглядывает.
На следующий день я повезла её в женскую консультацию. Не он. Я. Ему же на работу надо. А мне, видимо, нет.
Пока сидели в очереди, я спросила:
— Отец ребёнка где?
— Не знаю.
— Совсем не знаешь?
— Телефон сменил. Сказал, что это - мои проблемы.
— А мать?
Лиза пожала плечами.
— Сказала, раз взрослая, живи как знаешь.
Ну как тут не пожалеть? Я после врача зашла в аптеку, купила ей витамины, магний, крем от растяжек. Домой ещё творог взяла, гранаты, печенье.
А посреди ночи я проснулась от шёпота. Пошла на кухню за водой и услышала из её комнаты:
— Да нормально тут… Нет, не гнобит она меня, просто жадная немного… Папка всё покупает… Да я потерплю, куда деваться…
Я так и осталась стоять в коридоре босиком.
С утра за завтраком сын вдруг спросил:
— Мам, а мы правда жадные?
Я медленно положила ложку.
— Это кто тебе сказал?
— Лиза. Она вчера тёте Оле это по телефону говорила.
Муж поднял голову от чашки:
— Что за ерунда?
Лиза покраснела, прижала ладонь к груди:
— Я не так сказала… Миша не так понял…
Я решила съязвить.
— Да что ж у тебя всё «не так»? И ешь не так, и говоришь не так, и плачешь не так. А виноватой всё равно меня оставляешь.
— Хватит! — рявкнул муж. — Ты взрослый человек или кто?
— Вот именно. Я взрослый человек. Поэтому не буду делать вид, что мне это нравится!
Сын сидел тихо-тихо. Потом вдруг спросил:
— Пап, а почему ты, когда она рядом, на маму кричишь?
И стало так тихо, что даже холодильник загудел громче.
После этого Лиза совсем перестала стесняться.
Могла уйти на полдня, телефон не брать. Могла заказать суши за счёт мужа. Могла сидеть в моей комнате и рыться в моём компьютере.
Однажды я пришла с работы, а у меня на кухне две девицы лет по девятнадцать, семечки, пиво, хохот. И Лиза в моём халате.
Я поставила сумку на пол и спросила:
— Это что ещё?
Одна из девиц прыснула.
— Ой, какая у тебя строгая мама.
Лиза откинула волосы и говорит:
— Да, у нас тут режим.
У нас.
Я подошла, открыла дверь в прихожую.
— Гостей — вон.
Девицы мигом подскочили. Лиза осталась и прошипела:
— Могли бы и не позорить меня перед друзьями.
Я посмотрела на халат.
— Позорить? Ты в моём халате сидишь с подружками на моей кухне и разводишь тут срач... А ты, девочка, ничего не перепутала?
Вечером, конечно, был разнос.
— Устроила представление! — кричал муж.
— Я? Представление?
— Ей что в изоляции сидеть?
— Но это не даёт ей право вести себя тут как хозяйка!
Он в сердцах бросил:
— Иногда мне кажется, у тебя сердца нет.
Вот эта фраза была хуже всего. Не бардак. Не споры. А когда тебя из нормальной женщины превращают в чудовище только за то, что ты не готова молча проглотить всё.
Но добила меня не эта ругань.
Добил двор.
Был тёплый вечер. Я снимала бельё с сушилки. Бабушки на лавке, дети с самокатами, кто-то окно моет, кто-то на балконе курит — всё как всегда.
Выходит Лиза. Медленно. На весь двор.
— Инна, вы мне деньги на приём так и не дали. Я пешком пойду?
Я даже простыню из рук чуть не выпустила.
— Что?
Она погладила живот и вздохнула:
— Ничего. Я уже привыкла быть лишним ртом...
На лавке сразу оживились. Валя уже голову повернула. Ещё одна соседка цыкнула: «Вот ведь…»
А я вдруг совершенно спокойно ей ответила, но так, что бы слышал весь двор.
Положила простыню на верёвку, вытерла руки о фартук и громко начала:
— Вчера я дала тебе две тысячи. На врача, на такси и на фрукты. Позавчера мой муж дал тебе ещё полторы. Куда делись деньги? Ты опять их пропила?
Лиза побелела.
— И давай ещё кое что проясним. В понедельник ты сказала соседке, что боишься взять лишний кусок. А вчера сама съела банку икры, которую я купила к празднику. Может, хватит строить из себя сироту?
На лавке стало тихо.
Лиза развернулась и поспешила скрыться. А я сняла последнюю наволочку, сложила бельё и пошла домой.
В тот вечер я собрала мужу сумку.
Да, именно ему.
Поставила у двери и сказала:
— Или ты прекращаешь делать из меня прислугу и злодейку, или живи с дочерью отдельно. Хоть на съёмной, хоть где.
Он смотрел на сумку, потом на меня.
— Ты выгоняешь меня?
— Нет. Я освобождаю себе дом.
Он сел на табурет и впервые за всё это время заговорил нормально:
— Её мать не берёт. Там новый муж. Им не нужна беременная дочь.
— А мне не нужен муж, который вспоминает о жене только когда надо сварить суп и промолчать.
Он ушёл на кухню. Долго сидел. Ночью я слышала, как он ходит по квартире.
Утром никого не было. Ни его, ни Лизы.
Через три дня он позвонил из больницы.
— У неё преждевременные роды. Сильнейшее кровотечение.
Я села на край дивана.
— Понятно.
— Ребёнка спасли… Лизу нет.
Он замолчал. И я тоже.
Потом были похороны. Приезжала её мать — в чёрном платке, с пустыми глазами и мужиком под руку. Поплакала, выпила капли и уехала.
Младенца брать отказалась сразу.
— Я это не потяну, — сказала. — У меня своих двое.
Муж пришёл вечером, положил на стол маленький розовый носочек.
Один.
— Это её дочки.
Я смотрела на этот носочек, а Мишка подошёл, потрогал его пальцем и спросил:
— Она теперь совсем одна?
Муж кивнул.
И тогда сын сказал тихо:
— Даже щенков на улицу не выбрасывают.
Никто больше ничего не говорил.
Девочку мы решили забрать. Муж тогда впервые за долгое время не спорил со мной и не учил меня доброте. Просто был рядом и помогал как мог. А вечерами он подолгу сидел на балконе, курил одну за одной и вытирал рукавом с лица скупые слёзы.
Мы остались вместе. Не потому что всё простилось, а потому что на руках у нас оказался ребёнок, который никому, кроме нас, не был нужен.
Розовый носочек я до сих пор храню в серванте. Не как память о Лизе. Как память о дне, после которого наш дом стал другим.
Иногда открываю дверцу, вижу его — и сразу вспоминаю тот вечер, верёвку с бельём и наш с ней скандал, который видел весь двор.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...