— Ещё раз он на меня рот откроет — я полицию вызову. Только его уже не отпустят так просто.
Мать поставила чашку на стол так резко, что чай выплеснулся на клеёнку.
— Ты не посмеешь.
— Ещё как посмею. Это не его квартира.
— И не твоя одна! — вскинулась она. — Мы тебя не трогаем. Живём тихо-мирно.
— Тихо? — я даже засмеялась. — До драки доходит, мама! У тебя синяки на руках. У ребёнка истерика от одного его голоса. Это у тебя теперь называется “тихо”?
Мать отвернулась к окну и вытерла нос уголком старого халата.
— Это редко бывает. И я сама виновата. Не в то время начала разговор.
— Ну так выбери теперь правильное время и скажи своему Диме: ещё один скандал — и его отсюда увезут.
— Ты рушишь мою жизнь, — прошептала она.
— Я тебя спасаю!
И вот тут она заплакала.
Я никогда не думала, что буду стоять на маминой кухне и угрожать ей полицией.
На столе — крошки от батона, в раковине — три грязные кружки, на подоконнике — пустая банка из-под кильки. Из комнаты тянуло перегаром. Из моей бывшей комнаты, между прочим.
Потому что этот Дима уже и туда добрался.
А началось всё, как у дураков, красиво...
* * * * *
С Игорем — моим мужем — мы поженились быстро. Любовь, ипотека, однушка, потом сын Славка. Жили не богато, но на все хватало. Я работала на удалёнке, Игорь мотался по заказам, по выходным мы таскали стройматериалы, ругались из-за обоев, мирились за ужином.
Мама тогда жила одна. Отец умер давно. Квартира у неё была двухкомнатная, и большая часть — моя по наследству от отца. Мама не раз говорила:
— Выплатите ипотеку, поменяемся. Вам с ребёнком простор нужен.
Я тогда только обнимала её. Мне казалось, что у нас нормальные человеческие отношения.
Потом в её жизни появился Дима.
— Познакомься, — сказала она как-то по телефону слишком бодрым голосом. — У меня мужчина появился.
Я даже обрадовалась сперва.
— Ну наконец-то, мам!
— Только ты не вздумай заранее нос воротить. Он человек непростой.
— В смысле?
— Ну… с характером.
С “характером” оказался мужик без нормальной работы, с вечными подработками, с двумя бывшими жёнами, кучей детей, долгами и привычкой жаловаться на несправедливую жизнь.
На фото он уже выглядел так, будто последние десять лет ночевал на вокзале.
— Мам, он пьёт? — спросила я тогда.
— Да господь с тобой. Может, по праздникам.
— А где живёт?
Мама замялась.
— Пока у друга.
— То есть без жилья?
— Ну что ты сразу начинаешь?
Вот это её “сразу начинаешь” потом ещё долго звенело у меня в ушах.
Игорь тогда сказал просто:
— Смотри внимательно. Такие к женщинам не в любовь идут, а на постой.
Я ещё обиделась на эту фразу.
А через месяц мать позвонила и сообщила:
— Дима у меня поживёт немного.
— Немного — это сколько?
— Пока не встанет на ноги.
— Мам, ему пятьдесят два. Какие ноги?
— Не язви. В жизни всякое бывает.
Я поехала к ней через два дня.
И уже с порога всё поняла.
Запах.
Не “мужской”, не “табак”. А тяжёлый, сладкий, мерзкий перегар, который въедается в шторы, в подушки, в старые ковры.
На кухне стояли две пустые бутылки. На табуретке валялись мужские носки. А в коридоре — чужие убитые временем тапки.
— Это что?
— Человек живёт, — сухо ответила мать.
— Это мой дом тоже.
— Началось.
Сильный второстепенный персонаж в этой истории был не только Дима.
Была ещё тётя Люба с третьего этажа — соседка, которая всё слышала, всё знала и всегда появлялась ровно тогда, когда хуже уже некуда.
— Сонечка, — шепнула она мне на лестнице через неделю, — твой-то новый отчим вчера опять под дверью орал. И, прости меня, мочился в подъезде. Я уж постеснялась тебе говорить.
У меня даже уши загорелись.
— А мама?
— А что мама? Мама твоя его в квартиру заталкивала и просила не шуметь.
Я в тот же вечер рванула к ней.
Дверь открыл он.
Глаз мутный. Майка в пятнах. Щетина седая клочьями.
— О, хозяйка долей пришла, — ухмыльнулся он. — Проверять?
— Мама дома?
— А тебе кто нужен?
— Отойди от двери.
Он не отодвинулся.
Из комнаты выглянула моя мать и сразу забегала:
— Соня, не начинай.
— Это он мне будет дверь открывать в моей квартире?
— Нашла чем тыкать! — сорвался Дима. — Сама бы тут не жила, если б не мать.
Я хотела ответить, но в этот момент в прихожую выбежал мой сын Славка. Я его с собой тогда привезла из садика, не с кем было оставить.
Он посмотрел на Диму и очень тихо сказал:
— Мам, а почему этот дядя у бабушки злой всегда?
Тишина в коридоре стала такая, что даже тётя Люба за своей дверью, наверное, перестала дышать.
Мать потом неделю мне не звонила. А через две недели объявилась сама.
— Соня, выручай. Приезжай с ночёвкой. У вас там ремонт, у меня места полно.
У нас и правда начался ад. В однушке сняли плитку в санузле, мешки с клеем стояли в коридоре, ребёнок кашлял от пыли, унитаз был снят, а новая ванна торчала посреди комнаты как памятник нашему идиотизму.
Игорь сказал:
— Езжай к матери. На два дня. Я тут с рабочими разберусь.
Я не хотела.
Но выбора не было.
Когда мы приехали, мама уже была какая-то дёрганая. На ней — блузка с длинным рукавом в жару. На столе — вчерашний борщ, сверху плёнка. В мусорном ведре — банки из-под пива.
— Мам, что с рукой?
— Ударилась.
— Чем?
— Дверцей шкафа.
— Обеими?
Она отвела глаза.
И тут из комнаты раздалось:
— Поль! Пиво где? Или опять спрятала?
Славка вздрогнул и прижался ко мне.
— Мам, там кто орёт? — прошептал он. — Я не хочу тут спать.
Вот тебе и вся “тихая жизнь”.
Я пошла в свою бывшую комнату разобрать сумки и сразу увидела: с комода исчезла фарфоровая кукла. Та самая, которую мне отец подарил на десять лет. В голубом платье, с ресницами, с трещинкой на щеке.
— Мам, где Лиза?
— Какая Лиза?
— Не делай вид. Кукла где?
Она села на диван и закрыла лицо ладонями.
— Он продал.
— Что?
— Я была на работе. Он продал её. Сказал, всё равно пылится.
У меня в глазах потемнело.
Вот тогда мне стало ясно окончательно: тут уже не “мамина личная жизнь”.
Тут чужой мужик в моём доме пьёт, орёт, обижает мать и тащит вещи.
Ночью начался настоящий кошмар.
Сначала грохот. Потом маты. Потом мама шёпотом уговаривает. Потом его рёв:
— Деньги где? Не ври мне!
— Дима, тише, ребёнок спит...
— А мне плевать!
Я вбежала в комнату, а он швырял на пол бутылки и тянул мать за локоть так, что она чуть не упала.
— Отойди от неё! — заорала я.
— Ты ещё тут мне указывать будешь? — рявкнул он и шагнул ко мне.
Славка стоял в дверях в пижаме, бледный как мел.
После этого я взяла телефон и набрала 112.
Мать вцепилась мне в руку:
— Не смей!
— Поздно.
— Соня, не надо!
— Надо.
Когда приехали полицейские, мне было стыдно так, что хотелось провалиться под пол.
Соседи высунулись на лестничную клетку. Тётя Люба, конечно, тоже. Один полицейский нюхнул воздух и скривился.
— Опять семейный?
— Не семейный, — сказала я. — Он тут никто. Не прописан. Пьян. Кричит. Хватает хозяйку.
— Я её мужчина! — заорал Дима из комнаты.
— Мужчина? — не выдержала тётя Люба с площадки. — Мужчина бы хоть штаны одел.
Вот это была сцена стыда.
Для всех.
Для матери — потому что её “любовь” выводили под локоть в мятой майке.
Для меня — потому что это происходило в квартире отца.
Для Димы — потому что даже соседи уже смеялись.
А Славка стоял босиком и спрашивал у полицейского:
— А вы его точно не обратно приведёте?
Наутро мать на меня не смотрела.
— Уезжай.
— Мам...
— Уезжай! Ты всё испортила.
— Я тебя от побоев спасла.
— Не надо было меня спасать!
— Ты себя слышишь?
— Ты мне не дочь после этого. Ты хозяйка долей. И всё.
Я тогда взяла Славку, пакет с его колготками, зарядку от телефона и ушла.
На лестнице меня догнала тётя Люба:
— Не кори себя. Такие сами не уходят. Их выдирать надо.
Но он вернулся.
Через три дня. Мать пустила его снова.
И вот тогда началась моя головомойка.
Он орал — я вызывала полицию.
Соседи жаловались — я ехала.
Мать рыдала — я слушала и всё равно вызывала.
Смотреть, как в квартире отца хозяйничает это существо, я не могла.
Кончилось всё просто и грязно.
После четвёртого приезда полиции Дима исчез.
Нашёл, видимо, место потише. Где не дергают, не стыдят и не напоминают, что он никто.
А мать объявила мне войну.
Три года мы почти не общались.
На дни рождения — сухое “спасибо”.
На Новый год — смс.
Славке она деньги переводила - на подарки, но в дом к нам не приходила.
И всё это время была уверена: я украла у неё счастье.
А потом она позвонила сама.
— Соня... он приходил.
— Кто?
— Дима.
Я села.
— И?
— Трезвый. Стоит. Смотрит. А я на него смотрю... И не понимаю, что я в нём увидела. Морда опухшая, куртка засаленная, ботинки разные. И запах всё тот же. Я дверь закрыла.
Я молчала.
— Ты была права, — сказала мать. — Прости меня.
Вот этих слов я, если честно, точно от нее не ждала.
В воскресенье мы приехали к ней.
На столе — торт, селёдка под шубой, чай в старых чашках. На подоконнике — герань. В квартире наконец пахло не перегаром, а пирогом.
Потом достала конверт.
— Это вам.
— Что это? — спросила я.
— Деньги. На расширение.
— Мам, не надо.
— Надо. Из этой квартиры я никуда не поеду. Это мой дом. Но я хочу, чтобы вы жили получше. И ещё...
Она полезла в сервант и поставила на стол небольшую коробку.
Я открыла.
Там была фарфоровая кукла. Не та. Но очень похожая. Голубое платье. Трещинки нет.
— Нашла на сайте объявлений, — тихо сказала мать. — Пусть старая не вернётся. Хоть эта будет.
Я ничего не сказала.
Просто встала, подошла к ней и обняла.
А Славка потрогал куклу за платье и серьёзно сказал:
— Бабушка, ты её больше никому не отдавай.
Мать кивнула.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...