Не родись красивой 183
Лёля легла не сразу. Ещё долго сидела на краешке постели, улыбаясь в темноту, и вся душа её пела так тихо и светло, что сама ночь казалась ей уже не холодной и зимней, а почти весенней — полной тайного обещания счастья.
**
Кондрат, не раздеваясь, устроился поверх одеяла. Вытянулся на жёсткой раскладушке, чувствуя, как усталость медленно, тяжело растекается по телу. Мысли в голове теснились, не давали покоя, всё возвращали его к только что сказанному, тихому: «Я согласна». Но, как ни сильно было душевное волнение, Кондрат знал: отдых нужен. Этому его научила служба. Как бы ни билось внутри сердце, как бы ни рвалась мысль, порядок лучше не нарушать. Человек, который не умеет закрыть глаза и взять себя в руки, долго не выдержит. И потому он заставил себя не думать, не возвращаться снова и снова к тому, что уже произошло.
Через несколько минут на кухне слышалось его тихое, ровное дыхание.
Лёлька проснулась от привычных домашних звуков: звона посуды, осторожного шарканья мамы, скрипа половиц. Она открыла глаза не сразу, ещё держась остатком сна, и только через мгновение память горячей волной вернулась к ней. Всё было правдой. Не привиделось. Не приснилось. Кондрат действительно сделал ей предложение. Эта мысль вспыхнула в ней такой радостью, что она даже села на постели и на миг прижала ладони к щекам, будто боялась, что сердце не выдержит.
Быстро накинув халат, Лёля вышла из комнаты. На кухне хлопотала мать.
— А где Кондрат? — спросила она.
На её голос Зоя Семёновна удивлённо подняла глаза.
— Кондрат Фролыч пошёл по воду. Сказал, что хочет ещё и дров наколоть.
— Зачем же человека заставлять работать, коли он приехал всего на один день? — почти с упрёком произнесла Лёля.
— Да я его не заставляла, — спокойно ответила Зоя Семёновна. — Он сам рвётся. Всё работу себе ищет. Наверное, мужчины так и должны делать.
Лёля ничего не сказала. Только улыбнулась своим мыслям. Улыбка сама собой разлилась у неё по лицу — тихая, счастливая, светлая, и она уже не могла её скрыть. Внутри всё ещё пело. Каждое слово матери, каждое упоминание о нём отзывалось в душе каким-то новым, нежным смыслом. Теперь даже то, что он пошёл за водой, что взялся за дрова, казалось ей не просто привычной мужской сноровкой, а чем-то родным, дорогим, почти трогательным.
Зоя Семёновна, заметив эту её странную, рассеянную улыбку, посмотрела на дочь внимательнее.
Лёля, погружённая в своё счастье, этого не заметила.
— Лёля! — окликнула её мать.
Та вздрогнула.
— Иди умывайся и одевайся. Времени остаётся не так много. Завтрак уже готов.
— Мам... — произнесла Лёля растерянно.
В этом одном слове было столько смущения и внутреннего волнения, что Зоя Семёновна сразу отложила свои дела и посмотрела на дочь уже совсем пристально.
— Лёля, что с тобой? Ты какая-то... — она запнулась, не сразу находя нужное слово. — Рассеянная.
Лёля стояла перед ней, комкая пальцами полы халата, и не знала, как начать. Щёки её вспыхнули, глаза заблестели. Всё, что ночью было таким сокровенным, теперь просилось наружу и одновременно пугало.
— Мам... мне Кондрат сделал предложение.
Зоя Семёновна застыла. Руки её, только что занятые чашкой, опустились. На лице отразилось такое неподдельное изумление, что Лёля ещё сильнее смутилась.
— Что он сделал? — машинально переспросила мать, будто не поверила услышанному.
— Предложение, — повторила Лёля и, не выдержав, спрятала лицо в ладони.
Зоя Семёновна медленно села на стул.
Несколько мгновений она молчала. В кухне стояла такая тишина, что слышно было, как тихо потрескивает огонь в печи. А Лёля всё стояла, закрыв лицо руками, и сердце у неё колотилось так, будто сейчас решалась не только её судьба, но и всё, чем она жила до сих пор. В ней было столько счастья, столько испуга и такой детской, невозможной радости, что она сама уже не знала, плакать ей или смеяться.
Зоя Семёновна подняла на неё глаза.
— Господи... — только и выдохнула она.
И в этом одном слове было всё сразу: изумление, тревога, материнская мысль о будущем, внезапная тяжесть новых забот и вместе с тем — понимание, что перед нею уже не девочка, а взрослая, самостоятельная дочь .
— А он сам мне ничего не сказал... — задумчиво проговорила Зоя Семёновна.
Она сидела неподвижно, всё ещё не до конца оправившись от услышанного, и смотрела на дочь долгим, испытующим взглядом. В этом взгляде не было ни суровости, ни осуждения — одна только материнская тревога, тяжёлая, трезвая, не умеющая радоваться слепо, пока не поймёт всё до конца.
— Ну что ж, человек он вроде неплохой, — сказала она наконец. — Только тебя не останавливает то обстоятельство, что у него есть сын? Ты же понимаешь: без матери детей не бывает. А отсюда выходит, что у Кондрата есть жена.
Слова эти прозвучали просто, но твёрдо. Зоя Семёновна не хотела портить дочери счастье, но и закрывать глаза на самое очевидное не могла. Для неё жизнь была вещью суровой, не терпящей одних только чувств.
Лёля слушала молча. Её лицо на миг омрачилось. Этот вопрос и сам не раз вставал у неё в душе.
— Я спрашивала его об этом, — ответила она. — Он сказал, что не женат. И женат никогда не был.
Зоя Семёновна сразу подняла голову:
— Откуда же тогда мальчик?
Лёля опустила глаза.
— Я не знаю. Он сказал, что объяснит позже.
Мать помолчала.
— Ты ему веришь?
Лёля ответила без колебания:
— Да, мама. Да, я верю ему.
Она сказала это так прямо, с такой внутренней убеждённостью, что Зоя Семёновна невольно смягчилась. Видно было: дочь её не просто влюблена, не просто ослеплена первым счастьем. Она уже выбрала душой.
Лёля вдруг встала, подошла к матери и обняла её.
— Мама... я так счастлива, — проговорила она.
И в этих словах было столько детской открытости, столько горячей, не умеющей скрываться радости, что Зоя Семёновна не смогла устоять. Всё её материнское беспокойство, вся житейская настороженность на минуту отступили перед этим живым, сияющим счастьем дочери.
Она положила свои руки поверх Лёлиных ладоней, крепко, ласково, как делала когда-то в детстве, когда хотела не только утешить, но и благословить.
— Если ты счастлива, значит, и я счастлива, — тихо сказала она.
Лёля едва не расплакалась от этих слов. Слёзы уже подступили к глазам, но она только крепче прижалась к матери, словно ей было нужно ещё раз почувствовать под собой эту родную, надёжную почву, на которой можно стоять.
Зоя Семёновна, как всегда, не дала чувствам брать верх.
— Иди собирайся, — сказала она уже привычным, чуть ворчливым голосом. — А то не успеешь позавтракать и будешь носиться целый день голодная.
Лёля, всё ещё улыбаясь сквозь слёзы, тут же отозвалась:
— Я в школе поем.
— Знаю я твою школу, — буркнула мать. — Умывайся и садись за стол.
И в этой простой, будничной заботе было столько домашнего тепла, столько привычной любви, что Лёле стало ещё светлее на душе. Мир не перевернулся. Печь всё так же дышала теплом. На столе ждал завтрак. И среди этой обычной утренней жизни её счастье не казалось ни выдумкой, ни сном — оно становилось настоящим.