НЕ родись красивой 184
Вместе с клубами морозного воздуха, ворвавшегося в открытую дверь, на пороге появился Кондрат. От него пахнуло улицей, снегом, колким зимним воздухом. В руках он держал полные вёдра воды. Вошёл быстро, уверенно, но, едва увидев Лёлю, сразу переменился лицом — словно весь этот морозный утренний мир отступил. Он радостно подмигнул ей, и в этом коротком, почти мальчишеском жесте было столько тёплой, живой близости, что у Лёльки сердце сладко дрогнуло.
Поставив вёдра туда, куда указала Зоя Семёновна, Кондрат выпрямился и на мгновение замер, будто собираясь с духом. Потом подошёл к Лёле, взял её за руку и сделал шаг вперёд — так, что они оказались вдвоём прямо напротив матери.
И тут вдруг стало видно: он волнуется.
Для Кондрата это было почти невероятно. Обычно собранный, жёсткий, твёрдый, он и в самых трудных обстоятельствах держался так, будто в нём нет ни колебания, ни слабости. А теперь, стоя перед Зоей Семёновной, он заметно тушевался. И от этого становился для Лёли ещё дороже.
— Зоя Семёновна, — начал он и, будто ища опоры, коротко взглянул на Лёлю.
Потом выпрямился и сказал уже твёрже:
— Я хочу просить руки вашей дочери.
И, произнеся это, осторожно, но уверенно обнял Лёлю за плечи, словно уже не отделял её от себя.
— Я люблю вашу дочь, — продолжал он. — И прошу у вас её руки и сердца.
Слова были простые. В них была мужская серьёзность, редкая для Кондрата открытость и та правда, которая не нуждается в долгих объяснениях.
Зоя Семёновна посмотрела на него строго, испытующе.
— А не обидишь? — спросила она.
— Не обижу. Обещаю. Заботиться буду. И любить.
Зоя Семёновна медленно опустилась на стул. Всё это происходило не так, как должно было бы происходить. В спешке обычного утра, когда надо бежать в школу, на работу, когда каждая минута на счету.
Она посмотрела на Кондрата ещё раз — внимательно, долго, будто примеряя к его лицу, к его голосу, к его слову будущую судьбу своей дочери.
— Твоё слово должно что-то значить, — сказала она.
— Да, — быстро, почти с жаром ответил Кондрат. — Я сдержу своё слово.
И в этом ответе прозвучала такая внутренняя твёрдость, что Зоя Семёновна уже ничего больше не сказала.
Лёлька смотрела на него влюблёнными глазами. Всё в ней сейчас дрожало от счастья. Ей казалось, что ещё немного — и она не выдержит этой радости, расплачется прямо здесь, при матери. Она держалась изо всех сил. Кондрат повернулся к ней и улыбнулся — широко, ясно, открыто.
— Любовь любовью, а работа ждёт, иначе опоздаем, — сказала Зоя Семёновна и поднялась. Рука её машинально смахнула набежавшую слезу. — Лёля, собирайся быстро.
Лёлька снова посмотрела на Кондрата. Ей так не хотелось отводить от него глаз, так не хотелось отпускать эту минуту, ещё совсем новую, хрупкую, как первый лёд. Но он сам тихо отпустил её руку и прошептал:
— Иди, собирайся.
Голос его был мягок, почти ласков, и от этой тихой поддержки Лёльке стало легче.
— Кондрат Фролыч, садитесь завтракать, — пригласила Зоя Семёновна. — Скоро Петя поднимется.
— Вы не беспокойтесь, Зоя Семёновна, — ответил Кондрат. — Я пойду пока немножко подышу свежим воздухом.
Екатерина Ивановна уже сидела на своём привычном месте, собранная, важная, готовая к новому дню так, будто в доме ничего особенного и не произошло. Только глаза её поглядывали внимательнее обычного. Татьяна же, напротив, не скрывала своего весёлого участия. Она всё слышала, всё поняла и теперь озорно, с сестринским лукавством подмигивала Лёльке.
Проходя мимо, она пропела нарочито весело:
— Тили-тили-тесто, жених и невеста!
Лёлька вспыхнула до корней волос, но даже смущение её было счастливым. Ей хотелось и рассердиться на Татьяну, и рассмеяться, и спрятать лицо, и обнять весь дом разом за то, что он этим утром стал ей ещё роднее.
Очень скоро всё стихло. Екатерина Ивановна слышала, как с улицы доносится глухой, ровный звук топора.
Кондрат взялся за дело. Он махал колуном с такой силой, что крепкие чурбаны рассыпались без видимого усилия. В каждом его движении чувствовались и привычка к тяжёлой работе, и внутренняя собранность, и мужская надёжность. Морозный воздух звенел вокруг него, пар клубился, снег хрустел под сапогами, а он всё работал — спокойно, споро, будто хотел и делом подтвердить то, что только что обещал.
Екатерина Ивановна прислушивалась к этим ударам.
«Ишь, силища-то какая, — подумала она. — С таким Лёлька не пропадёт».
Кондрат проработал почти до самого обеда. Дело шло споро и даже как-то радостно. Словно он колол не просто дрова, а входил делом в этот дом, в эту жизнь, в эту семью.
Он внимательно приглядывался к хозяйству и видел: мужской руки в доме не хватает.
Раньше он этого не замечал. А теперь видел всё. «Надо будет привезти сюда весь инструмент», — подумал Кондрат. И мысль эта пришла к нему просто, естественно. Он уже примерял себя к этому дому, как к месту, за которое отвечает. И от такого чувства у него внутри становилось удивительно спокойно.
Мысли о том, что совсем скоро он будет женатым человеком, не тяготили его. Наоборот, он чувствовал не стеснение, не тревогу, а какое-то редкое, глубокое облегчение. Будто после долгой дороги, полной метаний, тяжёлых решений и внутренней неустроенности, он наконец нащупал под ногами твёрдую почву. Нашёл своё место. Свою определённость. Свою опору.
Это было новое для него ощущение — и оттого особенно сильное.
Он думал о Лёле, о том, как она краснела под его взглядом, как тихо сказала: «Я согласна.
Иногда память всё же касалась и Ольги. Но теперь эти мысли уже не ранили его так, как прежде. Не жгли, не рвали, не заставляли сжиматься от бессильной тоски. Жизнь сама всё расставила по своим местам.
Ему даже хотелось, чтобы Николай и Ольга встретились. Чтобы их долгая, мучительная разлука завершилась. Чтобы стали жить своей семьёй.
Но когда это случится, Кондрат даже представить не мог.
Конечно, Кондрат постарается узнать. Постарается, если выйдет, хоть немного подтолкнуть события, сдвинуть их с мёртвой точки. Но вместе с тем, он понимал: изменить многое ему не по силам. Хорошо, что Ольга выжила. А дальше – как распорядится судьба.
Лёля вернулась к обеду.
Дом сразу ожил, потеплел, словно вместе с нею в комнаты вошло что-то лёгкое, молодое, светлое. Остаток дня они провели втроём — с Петей. И этот короткий зимний день, совсем не праздничный, самый обыкновенный на вид, для Кондрата был наполнен таким тихим счастьем, какого он давно не знал.
Петя теперь уже совсем осмелел. И Кондрат играл с ребёнком с таким удовольствием, с такой неожиданной внутренней лёгкостью, что сам порой удивлялся себе. Всё в нём оттаивало рядом с этим мальчишкой — и взгляд, и голос, и руки. Петя то хватал его за ворот, то смеялся, то упрямо тянул его за собой, и Кондрат шёл, поддавался, смеялся вместе с ним, не замечая, как уходит из души тяжесть.
Лёля смотрела на них и не могла наглядеться. Иногда в её лице проступала такая тихая, глубокая радость, что Кондрату становилось тесно в груди. Всё это было слишком хорошо, слишком по-домашнему, слишком похоже на ту жизнь, о которой он даже не мечтал.
Уезжать не хотелось. Хотелось задержаться ещё хоть на час, ещё на один вечер — просто сидеть рядом, слышать Лёлин голос, смотреть на ребенка. Но работа ждала. И Кондрат знал: не поехать нельзя.
— В следующий свой приезд мы с тобой сходим в ЗАГС и распишемся, — сказал он Лёле.
— А когда ты приедешь? — спросила она. — Мы будем скучать.
В этих словах не было упрёка. Только любовь, тревога и та тихая женская печаль, которая уже заранее чувствует тяжесть ожидания.
Кондрат отвёл взгляд на мгновение, будто сам не хотел, чтобы она увидела, как больно ему это говорить.
— Сказать пока ничего не могу, — ответил он. — Приеду при первой же возможности.
Но такая возможность Кондрату выпала не скоро.