Предыдущая часть:
Надежде было уже почти двадцать пять лет. Уходя из дома, она искренне надеялась, что к этому возрасту точно сможет выбраться из нищеты и начать жить по-человечески. Тогда, в шестнадцать, ей казалось, что спустя каких-то семь-восемь лет у неё будет всё, о чём она мечтает: образование, хорошая работа, любящий муж, дети, уютный дом. Только вот реальность распорядилась иначе — Надежда по-прежнему работала уборщицей, хотя и на разных объектах, стараясь брать подработки везде, где только можно. Правда, зарабатывала теперь куда больше, чем в родном городке, и могла позволить себе более качественное жильё, а не какую-нибудь сырую комнату в подвале. Ещё и матери приходилось иногда подкидывать деньги, потому что та постоянно жаловалась на жизнь.
А как иначе? Та ведь совсем спилась, не работала больше, даже не пыталась найти хоть какой-то заработок. Компании так и продолжали кучковаться в их маленькой квартирке, которая давно приобрела уже совершенно безобразный вид — с ободранными обоями, грязными полами и запахом, от которого воротило нос. Надежда жалела мать, несмотря на всё, что та сделала и не сделала для неё, поэтому помогала деньгами, но тёплых чувств к родительнице не испытывала, да и вообще ни к кому не испытывала ничего, кроме пустоты.
Но как же хотелось любить и быть любимой, как же хотелось почувствовать, что ты кому-то нужна не из жалости или расчёта, а просто так! Надежда так отчаянно нуждалась в семье, в настоящей, где все поддерживают друг друга. У неё были подруги, с которыми она иногда виделась, но это ведь совсем не то, что родственная душа. Надежда ценила дружбу, старалась быть хорошим другом, но не грузила друзей своими проблемами и тяжёлыми мыслями, предпочитая оставлять их при себе. С ними Надежда была весёлой и лёгкой, душой компании, которая умеет рассмешить и поддержать. А на душе у неё порой творилось такое, что слёзы сами собой подступали к глазам, и приходилось подолгу смотреть в потолок, чтобы они не потекли.
Надежда чувствовала себя невыносимо одинокой, словно запертой в стеклянной банке, откуда виден мир, но нельзя до него дотронуться. Отношения с мужчинами не клеились, потому что в каждом из них она рано или поздно замечала пугающие черты своего отца — вспыльчивость, склонность к выпивке, равнодушие к чужим чувствам. Повторения судьбы матери ей совсем не хотелось, поэтому отношения заканчивались, порой толком не успев начаться, на первой же серьёзной ссоре или разочаровании.
А сегодня ещё этот сон про девочку и то, что с ней произошло из-за разбитой вазы, оставил в душе неприятный осадок. Надежда давно привыкла: после того, как к ней приходит такое сновидение, днём обязательно случается что-то нехорошее, какая-то неприятность или даже беда. Вот и сейчас сердце сжалось в тревожном предчувствии, будто кто-то сжал его холодной рукой. Сон был явно плохим предзнаменованием, и Надежда не могла отделаться от мысли, что нужно что-то сделать, чтобы предотвратить беду.
Надежда вдруг поняла, что давно не проведывала мать, и это упущение показалось ей сейчас особенно опасным. Конечно, мероприятие это было из разряда крайне неприятных, от которого хотелось убежать куда подальше, но откладывать его дальше было нельзя, интуиция подсказывала, что нужно ехать немедленно. Обычно Надежда приходила к матери, разгоняла её пьяных приятелей, которые вели себя как хозяева в чужом доме, заполняла холодильник продуктами, а потом долго мыла, чистила и убирала, понимая, что всё это бесполезно. Ровно через пару дней квартира снова приобретала свой привычный убогий вид, и все труды шли насмарку. Но если не разгребать эти авгиевы конюшни хотя бы раз в неделю, скоро от жилища вообще ничего не останется — вещи сгниют, посуда покроется плесенью. И Надежда скребла, мыла, чистила, выслушивая пьяные излияния матери, которая далеко не всегда была рада дочери, разогнавшей её «друзей» и нарушившей их веселье.
Надежда из-за этого сна решила, что сегодня с её матерью обязательно случится что-то очень плохое, что-то непоправимое. И сон — это предвестник того самого события, которое вот-вот произойдёт. Поэтому она решила после работы навестить родительницу, не откладывая ни на день.
И не зря Надежда беспокоилась, потому что предчувствия её не обманули. Мать действительно находилась в тяжёлом состоянии, гораздо хуже обычного. Надежда обнаружила её на кухне, лежащей прямо на холодном полу, среди пустых бутылок и окурков. Сердце тревожно ухнуло, но нет — родительница была вполне себе жива, просто очень пьяная, почти без сознания. Вокруг валялись пустые бутылки из-под дешёвого пойла, окурки, какие-то бумажки. На столе стояло несколько замызганных тарелок с остатками нехитрой закуски — селёдка, хлеб, солёные огурцы. Всё ясно. Недавно здесь был очередной «банкет» с её сомнительными приятелями. Гости разошлись, оставив хозяйку валяться на полу, даже не удосужившись укрыть её или положить на диван. Ещё и форточку не закрыли, сквозняк гулял по комнате, так что мать Надежды лежала на холодном, как осенний асфальт, линолеуме, рискуя простудиться и заболеть. Такие вот друзья, заботливые и верные.
Надежда тяжело вздохнула, собрала бутылки, проветрила комнату и помогла матери добраться до кровати, с трудом волоча её тяжёлое тело. Укрывая нерадивую родительницу одеялом, девушка думала о том, что бы без неё делала мать, как бы выживала. И вообще, жила бы она ещё на свете или нет? Надежда столько раз её вытаскивала, можно сказать, с того света, откачивала после отравлений, вызывала врачей, когда та теряла сознание.
Закончив с матерью, Надежда принялась за уборку: снова мыла, чистила, выбрасывала мусор, оттирала пятна с пола и мебели, чтобы квартира хотя бы на несколько дней, ну или хотя бы на несколько часов, приобрела более-менее приличный вид, в котором не стыдно будет показаться человеку. В этот раз гости зачем-то разворошили старый платяной шкаф матери, вывалили оттуда все вещи прямо на пол и сломали один из ящиков, вырвав его с корнем. Что они там искали? Неужели деньги или что-то ценное? Надежда усмехнулась этой догадке, вспомнив кого-то из материнских собутыльников — подозрительного типа с цепкими глазами. Денег-то в доме давно не водилось, все сбережения ушли на выпивку. Мать жила на крошечную пенсию по инвалидности и те деньги, что подкидывала ей дочь из своего кармана. Да и то в последнее время Надежда предпочитала покупать матери продукты, а не давать наличные, потому что наличные та тратила на вполне понятные вещи — бутылку дешёвого портвейна или самогона.
Надежда принялась укладывать вещи в шкаф аккуратными стопками, разбирая хлам. Кое-что пришлось забросить в стирку, а кое-что вообще выбросить — старые тряпки, которые нельзя было носить. На одной из верхних полок Надежда вдруг обнаружила большой конверт, старый, пожелтевший от времени. Бумага уже заметно потемнела и казалась хрупкой. Надежда заинтересовалась — интересно, что там внутри, почему мать так бережно его хранила? Девушка извлекла конверт и высыпала его содержимое на кухонный стол, который незадолго до этого отчистила до вполне приличного состояния.
Это оказались письма. Письма, которые когда-то совсем молодой отец Надежды писал её матери, когда они ещё только встречались и были счастливы. Девушка с удивлением обнаружила в них много тёплых слов и даже стихи — пусть корявые, неуклюжие, с ошибками, но написанные с душой и большой любовью к любимой девушке, к той самой красавице с фотографий. Надо же, отец когда-то был таким вот молодым романтиком, искренним и любящим, способным на нежные чувства. Это стало для Надежды настоящим открытием, перевернувшим её представление о родителе. Никак не вязался этот образ с тем отцом, который ей достался, — грубым, вечно пьяным, с кулаками наперевес. Неужели алкоголь настолько сильно меняет личность человека, превращая романтика в чудовище? Надежда зябко повела плечами и в который раз убедилась, что правильно решила никогда не прикасаться к этой гадости, имея перед глазами такой наглядный пример родителей, которые разрушили себя и свою жизнь.
А ещё в конверте лежали фотографии — мамины снимки из тех времён, когда она была красавицей, настоящей роковой женщиной. Наверное, это были самые любимые мамины фотографии, которые она пересматривала в минуты просветления. Надежда залюбовалась родительницей, чувствуя горечь и сожаление. Да. С такой внешностью она сейчас могла бы стать востребованной моделью, сниматься в рекламе или кино. Пшеничные волосы, огромные выразительные глаза, острые скулы, пухлые губы, стройная фигура, лёгкая походка — всё это привлекало внимание и заставляло оборачиваться. Где теперь всё это? В опустившейся женщине с вечно опухшим лицом и жидкими неопрятными прядями, в мутных глазах и сгорбленной спине сложно было узнать ту красавицу с фотографий, ту, что когда-то сводила с ума мужчин. Видимо, всё это было очень дорого сердцу матери, раз она бережно хранила фотографии и письма в конверте в дальнем углу, на самой верхней полке шкафа, подальше от чужих глаз. Возможно, эти вещи напоминали ей о том, кем она была, кем могла бы стать, если бы не выбрала более лёгкий и губительный путь, если бы не связалась с отцом, если бы не начала пить.
Надежда вздохнула и хотела было уже убрать письма и снимки обратно в конверт, как вдруг на глаза ей попалась одна фотография, которую она раньше не заметила, потому что та прилипла к одному из портретов матери, спрятавшись за ним. Это был снимок мамы Надежды, уже в более старшем возрасте, но женщина на нём была ещё очень молодой и красивой, хотя и не такой сияющей, как на юных фото. Только вот взгляд — её взгляд казался каким-то растерянным и потухшим, словно она смотрела куда-то внутрь себя и не видела ничего хорошего, словно уже тогда что-то сломалось. Мама Надежды стояла на крыльце здания с колоннами и широкими каменными ступенями, и на её лице застыло странное выражение — не то усталость, не то безнадёжность. Она едва удерживала в руках два маленьких свёрточка, перехваченных широкими синими лентами, — двух туго запелёнатых младенцев, которые мирно посапывали.
Надежда вздрогнула от неожиданности, почувствовав, как внутри что-то оборвалось. Она узнала это здание: роддом в Андреевске, областном центре, куда когда-то возили рожать из соседних городов. Когда-то давным-давно отец и мать жили там, в Андреевске, а потом нужда заставила их перебраться в городок поменьше, где жизнь была проще и дешевле, где можно было купить квартиру на деньги от продажи той, что осталась в наследство. Надежда знала, что родилась именно в Андреевске, в этом роддоме. В этом не было ничего удивительного.
Только вот почему у матери на руках два младенца, два свёртка? Надежда всегда мечтала о брате или сестре, но в семье она была единственным ребёнком, и это, как она понимала потом, оказалось даже к лучшему. Надежда осознала это уже повзрослев, потому что будь у неё брат или сестра, им бы пришлось делить с ней то самое, мягко говоря, не слишком счастливое детство, и неизвестно, выжили бы они оба в этом аду.
Надежда смотрела на фотографию как заворожённая, не в силах оторвать взгляд, потом убрала в конверт всё, кроме этого снимка, и продолжила уборку, чувствуя, как в голове роятся тысячи вопросов. Она решила дождаться, когда мать проснётся, и всё у неё разузнать, чего бы это ни стоило.
Ждать пришлось долго, очень долго, и эти часы тянулись бесконечно. Надежда успела и квартиру убрать до блеска, и суп сварить из тех продуктов, что нашла в холодильнике, и даже немного посмотреть телевизор, хотя мысли её были далеко.
Наконец мать зашевелилась, закашлялась и, держась за стену, вышла на кухню, щурясь от света.
— Надька, ты, что ли? — прохрипела она, и в её голосе слышалась смесь удивления и недовольства.
Женщина вошла на кухню, слегка пошатываясь, и уставилась на дочь мутными глазами. У Надежды сжалось сердце — мать выглядела очень больной, бледной, с синими кругами под глазами и дрожащими руками. Если так и дальше пойдёт, она недолго протянет, это было очевидно любому, кто хоть раз видел, как умирают алкоголики. Но от услуг врачей, которые Надежда настойчиво предлагала родительнице, та всегда в резкой и грубой форме категорически отказывалась, крича, что её запрут в психушку и выбросят на улицу.
— Опять свои порядки навела, — мать окинула кухню недовольным взглядом, скривив губы. — Одежду мою опять выбросила, всю душу из меня вынула.
— Да только то, что совсем уже нельзя носить, старьё, в котором стыдно на помойку выходить, — спокойно возразила Надежда, стараясь не поддаваться на провокацию. — Я тебе скоро новую куплю и привезу, нормальную, человеческую. Не переживай, будешь выглядеть как человек, а не как…
Она осеклась, не желая ссориться.
— А сейчас я, по-твоему, как кто выгляжу? — в голосе матери зазвенели агрессивные нотки, она вся напряглась, как пружина.
Она всегда была раздражительной, а с похмелья и подавно. Надежда в детстве часто попадала под её горячую, тяжёлую руку, поэтому научилась вовремя отступать и менять тему.
— Мам, у меня к тебе вопрос, — Надежда быстро сменила тему, стараясь говорить как можно спокойнее. — Посмотри, пожалуйста, на эту фотографию.
Она протянула матери тот самый снимок с двумя младенцами, затаив дыхание.
Мать взглянула на фотографию, и её глаза округлились, на лице мелькнуло что-то похожее на страх.
— Ты что это в вещах моих рылась? — мать с вызовом посмотрела на дочь, в её взгляде читалась злоба. — Искала что-то? И как тебе не стыдно только, рыться в чужом барахле?
— Я просто убиралась здесь, мам, — мягко ответила Надежда, стараясь не раздражать её. — Кто-то из твоих приятелей разворошил шкаф, все вещи на пол выкинули. Фотография валялась на полу, я её подняла.
Надежде пришлось немного приврать, но иначе мать разразилась бы громкой руганью, разошлась бы, распалилась, и тогда Надежда вообще ничего от неё не узнала бы, только выслушала бы очередную порцию оскорблений.
— Мам, почему у тебя на руках двое детей? — прямо спросила Надежда, глядя матери в глаза. — Объясни, пожалуйста, мне очень важно знать.
— Ну, один младенец — это ты, — ответила мать уже более мягким тоном, но её взгляд бегал по сторонам. — Ты это и сама знаешь.
— А второй? Кто второй?
— Второй — это соседки по палате мальчишка, сынок, — ответила мать, пожав плечами, как будто речь шла о чём-то незначительном. — Она дала мне его подержать, пока сама в туалет отлучилась, а тут фотограф зашёл, щёлкнул меня с вами. Вот и всё. Фотку я оставила, потому что хорошо здесь вышла, я на ней молодая и красивая, ничего не скажешь.
Мать даже улыбнулась, глядя на себя — ту, молодую и красивую, — и в этой улыбке было столько тоски, что Надежде стало не по себе. Ей нравилось рассматривать свои фото прежних лет, когда она была красавицей и жизнь казалась полной надежд.
Надежда с сомнением смотрела на мать, пытаясь уловить признаки лжи. Да, ответила та быстро, почти не задумываясь, но всё это, тем не менее, было похоже на заранее заготовленную историю, отрепетированную и отшлифованную. Лживую историю, которую мать рассказывала себе и другим много раз. Звучало всё как-то неправдоподобно, слишком гладко и неубедительно.
Мать тем временем забрала из рук дочери дорогой сердцу снимок, открыла дверцу шкафа и, ворча по поводу того, что наглая Надька снова хозяйничает в её доме и суёт нос не в свои дела, убрала фотографию обратно в тот самый конверт, а конверт спрятала на полку, подальше от чужих глаз.
Надежда никак не могла успокоиться после этого разговора. Она просто места себе не находила, ходила по своей комнате из угла в угол, как зверь в клетке. Думала об этой фотографии с двумя младенцами и днём, и ночью, прокручивала в голове всевозможные варианты. Мать соврала, Надежда была в этом уверена на все сто процентов. Никакая соседка не давала ей подержать своего ребёнка, это было слишком наивное и неправдоподобное объяснение. Тут было что-то другое, что-то, что мать отчаянно скрывала.
Сердце Надежды сжималось от мысли, что у неё мог быть близнец, сестра или брат, потому что это представлялось самым логичным объяснением странной фотографии — два младенца, два свёртка, две жизни. Но тогда где этот близнец? Почему он не рос вместе с Надеждой? Почему никто никогда не говорил о нём? Может, с ним что-то случилось, что-то нехорошее, трагическое? Это вполне могло иметь место в их неблагополучной семье. Хотя мать в то время ещё так не пила и вела более-менее нормальный образ жизни, она всё же никогда не отличалась теплотой и заботой, была холодной и равнодушной. Надежда очень хорошо помнила, в каком душевном холоде и одиночестве ей приходилось расти, как не хватало ласки и понимания. Может, со вторым ребёнком что-то случилось в глубоком детстве, какая-то трагедия? Может, за ним или за ней родители не уследили, и ребёнок пострадал или погиб? Такое ведь часто случается в неблагополучных семьях, где дети предоставлены сами себе.
Надежда не представляла, как ей самой удалось вырасти, выжить и не сломаться в тех условиях, остаться человеком.
Девушка пыталась ещё несколько раз заговаривать об этом с матерью, но та стояла на своём, как скала, и с каждым разом становилась всё агрессивнее: не было у них никогда других детей, кроме Надежды, она единственная и любимая. На фото она держит сына соседки, с которой очень подружилась в роддоме, и точка. А Надежде стоит оставить свои глупые бредни и не выдумывать того, чего нет, а то она, мать, вызовет психиатров. Только вот в голосе матери Надежда явственно чувствовала ложь, фальшивые нотки и страх. Та говорила неправду, врала, как дышала. Даже будучи в пьяном состоянии, не сдавалась, твердила своё.
Продолжение :