Надежда очнулась ото сна с ощущением, будто груз, который она носила в себе многие годы, внезапно стал тяжелее обычного, — где-то глубоко в душе зародилась смутная, но настойчивая тревога.
Ей уже давно перевалило за двадцать, однако детские кошмары и странные видения, тянувшиеся из самого раннего возраста, никак не желали оставаться в прошлом и отпускать её во взрослую самостоятельную жизнь. Один и тот же сон возвращался к ней с пугающей регулярностью, заставляя по ночам просыпаться в холодном поту и подолгу вглядываться в темноту собственной комнаты, будто там кто-то прятался.
Этой ночью он пришёл снова — она опять увидела ту самую девочку, которая была поразительно похожа на неё саму в раннем детстве. Надежда знала и помнила эту малышку из своих сновидений столько же, сколько вообще помнила себя, — так, во всяком случае, ей всегда казалось. Девочка являлась к ней на протяжении всей жизни, и самое удивительное заключалось в том, что в этих снах Надежда и сама была совсем крошечной. Они вместе бегали, звонко смеялись, играли в какие-то только им понятные игры, а иногда просто сидели, тесно прижавшись друг к другу, почему-то под большим обеденным столом, и чувствовали себя в полной безопасности. С этой малышкой всегда было спокойно и совершенно не страшно, будто та умела отгонять любые беды.
Обычно после таких снов Надежда просыпалась в приподнятом, хорошем настроении, предвкушая удачный день и лёгкие приятные события. Но время от времени ей снились тревожные сны, и тот, что пришёл сегодня, был как раз из этой неприятной череды. Надежда видела его уже не раз, в разных вариациях, с мелкими изменениями, но общая канва оставалась неизменной, словно заезженная пластинка, которую никак не получалось заменить. Едва события начинали разворачиваться, она сразу понимала, к чему всё идёт, и каждый раз отчаянно пыталась предотвратить беду, но у неё ни разу ничего не выходило. Сегодняшняя ночь не стала исключением.
В который раз Надежда и её подружка из сна вместе играли в какой-то большой, но плохо освещённой комнате, где предметы отбрасывали длинные пугающие тени. И когда девочка, смешно кряхтя и пыхтя от натуги, с видимым трудом перевернула тяжёлый стул, Надежда сразу поняла: всё, сейчас начнётся. Она подумала, что надо бы уйти или хотя бы попытаться проснуться, но ничего не могла с собой поделать — достала подушки с дивана и принялась помогать малышке строить их импровизированный дом. Она действовала механически, словно подчиняясь давно прописанному кем-то сценарию, который невозможно было изменить.
Надежда и сама в этих снах была совсем маленькой, поэтому привычные предметы казались ей огромными и неподъёмными. Например, диванную подушку она с трудом удерживала в своих маленьких, неловких ручонках, которые ещё плохо слушались. На столе посреди комнаты стояла красивая, высокая ваза, и Надежда, глядя на неё, прекрасно понимала, что сейчас произойдёт, и чувствовала полную беспомощность перед неизбежным, словно её заперли в клетке.
Как всегда, они с девочкой громко смеялись, строя свой фантастический замок из подручных материалов, радуясь каждому мгновению этой странной игры. И как всегда, её подружка вдруг начинала бегать вокруг стола. Ну как бегать — скорее неуклюже ковылять, смешно перебирая ногами и постоянно теряя равновесие. Двигалась малышка из снов странно, не так, как обычные здоровые дети: она заметно подволакивала одну ножку и слегка заваливалась на бок при каждом шаге, будто её тело не слушалось так, как хотелось бы. Вообще, она казалась какой-то удивительно неловкой, и её ручки слушались её далеко не так хорошо, как обычные детские ручки. И несмотря на это, девочка очень любила подвижные игры, и её энергия, казалось, не знала границ.
Вот и сейчас она начала бегать вокруг стола, задорно приглашая Надежду присоединиться к её забаве, звонко хохоча и хлопая в ладоши. Но Надежда не хотела бегать — она точно знала, что случится вот-вот, через считанные секунды, и сердце её сжималось от ужаса. Она попыталась остановить девочку, крикнуть ей, схватить за руку, но, как обычно, ничего не вышло — её словно парализовало. Малышка задела стол, тот опасно зашатался, и ваза, описав дугу, полетела на пол.
Раздался оглушительный звон — тот ни с чем не сравнимый звук бьющегося стекла, от которого кровь стынет в жилах, а внутри всё обрывается. Ваза на глазах у Надежды рассыпалась на сотни острых осколков, которые мелким брызжущим дождём разлетелись в разные стороны, сверкая в тусклом свете. Иногда это происходило словно в замедленной съёмке, что выглядело особенно жутко, — каждый осколок, казалось, падал целую вечность. Но не всегда.
И практически сразу, привлечённая громким шумом, в комнату врывалась Она — та самая страшная женщина, от одного вида которой кровь леденела в жилах. Она была огромной, настоящей великаншей, чья фигура заслоняла собой весь свет. Нет, конечно, возможно, её рост был самым обычным, средним, но не стоит забывать: в своих снах Надежда была трёх-четырёхлетним ребёнком, и поэтому все взрослые казались ей исполинами, чьи голоса гремели как гром.
Дальше всё шло по накатанной, без каких-либо вариаций и надежды на спасение. Женщина начинала страшно и злобно кричать, и Надежда, охваченная животным ужасом, сразу же пряталась за штору, замирая там ни жива ни мертва. У неё никогда не хватало смелости вступиться за свою маленькую подружку, хотя внутри всё кипело от отчаяния и злости на саму себя. А той, той никогда не удавалось увернуться от разъярённой женщины и убежать. Она была такой неуклюжей, едва передвигалась, постоянно падала — куда уж ей было бежать от гнева великанши. Надежде было невыносимо страшно смотреть на это, но она не решалась даже пискнуть из своего укрытия, потому что знала: стоит ей привлечь внимание женщины, и её саму ждёт та же самая участь, если не хуже.
Сегодня Надежда проснулась прямо посреди этого кошмара, чему была несказанно рада, выныривая из сна как из ледяной воды. Обычно ей очень нравились сны о милой девчушке, но только не этот. После него на душе всегда оставался тяжёлый, гнетущий осадок, который не проходил часами, а то и днями. Иногда Надежда просыпалась позже и видела продолжение, словно её сознание не хотело отпускать этот ужас. Женщина, накричавшись, оставляла девочку лежать на диване и уходила, и тогда Надежда выбиралась из своего укрытия и на ватных ногах спешила к подружке, боясь того, что увидит. Та лежала, вытянувшись в струнку, неестественно прямая и неподвижная, будто кукла, которую бросили и забыли.
Взгляд Надежды чаще всего приковывало к себе запястье девочки — на нём красовалась интересная родинка, по форме напоминающая маленькое сердечко, которое словно билось в такт её собственному пульсу. Точно такая же родинка была на руке и у самой Надежды, и она часто ловила себя на том, что рассматривает её, пытаясь понять эту связь. Иногда Надежде казалось, будто эта девочка из снов — она сама, какая-то странная игра подсознания или отражение в кривом зеркале памяти.
Детство Надежды сложно было назвать лёгким или счастливым, но того, что происходило с этой малышкой, в её собственной жизни вроде бы не случалось, по крайней мере, она ничего такого не помнила. Поэтому Надежда была уверена, что сон не мог быть глубоким подавленным воспоминанием, а был чем-то другим — предчувствием, или связью, или просто игрой воображения.
В детстве Надежда часто делилась с матерью этими сновидениями и даже напрямую спрашивала, не знает ли та, что это за загадочная девочка и почему она так часто приходит. Сначала ей казалось, что та малышка из снов на самом деле существует где-то в реальном мире или когда-то существовала, и мать обязательно должна понять, о ком идёт речь, ведь матери видят больше, чем кажется. Но мама смотрела на дочку как на сумасшедшую, с таким выражением, от которого хотелось провалиться сквозь землю.
— Чего это ты придаёшь такое значение каким-то дурацким снам? Не увлекайся особо своими фантазиями, а то крыша поедет, — отмахивалась она, даже не пытаясь вникнуть.
Спрашивать отца было и вовсе бесполезно. Он либо пропадал на своём заводе, где его почти никогда не было, либо пил, либо лежал дома в беспробудном запое, оглушительно храпя и распространяя по всей квартире удушающие ароматы перегара, от которых у Надежды начинала болеть голова. А когда он всё же бывал трезвым и бодрствовал, его лучше было не трогать — Надежда усвоила это правило с ранних лет намертво, как закон выживания в джунглях.
Надежда росла в крошечной однокомнатной квартире в старом бараке на самой окраине города, где дома давно требовали ремонта, а люди жили своей тяжёлой жизнью. У родителей просто не было денег на более просторное жильё, да и на нормальную жизнь их тоже едва хватало. Когда-то, если верить рассказам матери, у них была квартира и получше, в другом городе, доставшаяся отцу в наследство от бабушки, — светлая, с высокими потолками. Но платить за неё оказалось нечем, так что со временем пришлось её продать и переехать в то, на что хватало средств, а средств этих было катастрофически мало.
Отец работал на заводе помощником мастера, и считалось, что руки у него золотые — он мог починить любую вещь, собрать любой механизм. Но всё портила его пагубная страсть к выпивке, которая с каждым годом становилась всё сильнее и разрушительнее. Если бы не это, он давно мог бы стать чуть ли не начальником цеха, уважаемым человеком с хорошей зарплатой. Только вот для этого нужно было напрягаться, трудиться, брать на себя ответственность, а этого отец не любил и не хотел, предпочитая лёгкие пути и бутылку. А что он действительно любил, так это выпить — много, крепко и часто, и в нетрезвом состоянии становился по-настоящему опасным, неузнаваемым человеком.
Надежда знала это с самого детства, с тех пор как научилась различать его шаги на лестничной клетке и замирать от страха. Обычно его кулаки и злые слова доставались матери, которая часто ходила с синяками, но и Надежде иногда перепадало, особенно если она попадалась под горячую руку. Поэтому девочка с ранних лет научилась становиться незаметной тенью, такой, которую не видно и не слышно, сливаться со стенами, но спасало это далеко не всегда, и следы от его ударов иногда оставались на её теле.
Мать работала уборщицей, причём не на одной работе, а на нескольких, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Тяжёлый физический труд выматывал её до предела, оставляя лишь пустоту и желание забыться. Накопившуюся усталость и глухую злобу женщина часто срывала на дочери — а на ком ещё, если не на беззащитном ребёнке? Муж для этого не подходил: он сразу пускал в ход кулаки, и мать предпочитала с ним не связываться. Оставалась только маленькая Надежда, которая не могла дать сдачи.
— Вот из-за тебя всё! Чтобы тебя прокормить, приходится крутиться, как белке в колесе, а ты не ценишь, ничего не понимаешь! — кричала мать, и в её голосе было столько злобы и отчаяния, что Надежда опускала глаза и чувствовала себя виноватой во всех бедах матери, хотя в глубине души не понимала, за что её так ненавидят.
А та ещё и масла в огонь подливала:
— Если бы не ты, я бы давно развелась с этим уродом, с папашей твоим! Я, знаешь, какая красотка была в юности, за мной все парни бегали!
Надежда молча кивала, потому что спорить было бесполезно и опасно. Она видела мамины фотографии из молодости и потому прекрасно это знала — на них была совсем другая женщина, с горящими глазами и счастливой улыбкой.
— Вот. А потом семья, муж, эта тяжёлая жизнь — все соки вы из меня выжали. И в кого я теперь превратилась? Посмотри на меня!
Мать и правда выглядела неважно. Огрубевшая, потрескавшаяся кожа на руках, постоянно опухшее лицо с ранними морщинами, тусклые волосы — ничего не осталось от той свежей и юной девушки, которую Надежда любила подолгу рассматривать на старых снимках, пытаясь представить, какой могла бы быть её жизнь, если бы всё сложилось иначе.
Мать тоже пила, меньше, конечно, чем отец, но всё же регулярно, находя в этом утешение и забвение. Надежда просила её не делать этого, умоляла, приводила доводы, но та неизменно отвечала:
— А как мне ещё от такой жизни спасаться? Не нравится? Что ж ты, принцесса, смотреть, как мать отдыхает? Мала ещё. Яйца курицу не учат, — и эти слова звучали как приговор.
Отец отравился палёной водкой, когда Надежда училась в восьмом классе, и это произошло так внезапно, что никто не успел ничего сделать. Мать тогда рыдала и причитала на всю квартиру, билась в истерике, а Надежда не понимала, совершенно не понимала её реакции, стояла в стороне и смотрела на это как на чужой спектакль. Ведь отец так плохо с ней обращался: поднимал руку на мать, отбирал последние деньги на выпивку, потерял работу и к концу уже вообще не приносил в дом ни копейки, только пьяные скандалы и разбитые надежды. Казалось бы, теперь без него им станет только легче и спокойнее, можно вздохнуть свободно.
Но нет. Мать, оставшись без мужа, основательно взялась за бутылку, активно принялась заливать своё горе, и очень скоро их маленькая квартира превратилась в самый настоящий притон, куда страшно было заходить после школы. Надежда надеялась, что пройдёт время и всё само собой встанет на свои места, но ситуация лишь усугублялась с каждым месяцем. Мать опускалась всё ниже и при этом за что-то люто ненавидела её, Надежду, будто та была причиной всех её несчастий. А ещё у матери появились «друзья» и «подруги» — очень неприятные, мутные личности с мутными глазами, которые теперь практически жили у них дома, курили в комнатах, оставляли после себя горы мусора.
Вот в таких условиях девочке приходилось расти, как-то существовать, делать уроки при свете одной лампочки и при этом ещё и хорошо учиться, чтобы иметь хоть какой-то шанс на будущее. Ведь у Надежды была мечта, которая согревала её в самые тёмные ночи. Она очень хотела стать учителем начальных классов, работать с малышами, дарить им то тепло, которого не получала сама. Ей нравилось общаться с маленькими детьми, объяснять им сложные темы простыми словами, видеть, как у них загораются глаза, когда они начинают понимать что-то новое. Она даже помогала учителям в своей школе организовывать для малышей праздники и тематические мероприятия и получала от этого огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие, забывая на время о своих домашних проблемах.
Учителя готовили девочку к поступлению в педагогический колледж, хвалили её за старание и терпение, но с течением времени, глядя на мать и на их нищее существование, Надежда всё яснее осознавала: у неё нет родительской поддержки, у неё нет денег на учёбу, нет даже нормальной одежды. Ей нужно окончить девять классов, получить минимальное обязательное образование и сразу же идти работать на любую работу, если она хочет выжить и не умереть с голоду.
Конечно, был ещё вариант — детский дом, но Надежда боялась его до ужаса, до холодного пота. Она наслышалась от приютских детей, которые иногда посещали их школу, о том, что там творится, — о побоях, издевательствах, о равнодушии взрослых. Нет, нет и нет. Надежда даже думать о таком не хотела, представляя себя в серых стенах казённого учреждения. Ей приходилось тщательно скрывать от учителей и других взрослых всё, что происходило в её семье: и бессонные ночи под крики пьяных гостей, и толпы незнакомцев в квартире, и постоянные запои матери. Только бы ей не занялись органы опеки, только бы не отправили в приют, только бы оставили в покое — пусть даже в таком аду, но дома.
В шестнадцать лет Надежда получила аттестат о среднем образовании и, конечно же, поступать никуда не стала, отложив мечту о педагогике в дальний ящик, может быть, навсегда. Она устроилась уборщицей на тот самый завод, где когда-то трудился её отец, и эта ирония судьбы казалась ей горькой. Зарплата была небольшой, но, по крайней мере, стабильной, и этого хватало, чтобы не умереть с голоду. Через несколько месяцев упорной работы Надежде удалось накопить на аренду отдельного жилья — крошечной комнаты в коммуналке, но своей. Наконец-то она съехала от матери, сбежала из дома, который давно стал для неё чужим и опасным, оставив позади запах перегара и вечный страх.
Конечно же, юной, совсем ещё девушке приходилось нелегко. Она была почти ребёнком, а уже сама отвечала за себя, за свою жизнь, за каждый свой шаг. Её ровесники всё ещё жили в своих детских комнатах, учились, дружили, гуляли по вечерам, ходили в кино и влюблялись. А Надежда билась за место под солнцем, работая до изнеможения, прекрасно понимая, что в этой жизни может рассчитывать только на себя, на свои руки и свою голову. Ведь так вышло, что, кроме непутевых матери и отца, у неё и родственников-то никаких других не было — ни бабушек, ни дедушек, ни тёть, ни дядь.
Как же Надежда мечтала в детстве о сестре или хотя бы о брате, о ком-то, кто был бы на её стороне! Будь у неё сейчас родной человек, родственная душа, жилось бы куда легче и проще, и одиночество не давило бы так сильно. Но единственным близким существом для неё так и оставалась та девочка из снов, которая никогда не взрослела и рядом с которой Надежда и сама оставалась малышкой, не считая, конечно, того страшного сна с вазой и злой женщиной.
Сновидения, в которых Надежда встречалась со своей маленькой подружкой, были лёгкими, светлыми, чистыми, красивыми, как картинки из другой жизни. И такие сны, к счастью, приходили намного чаще, даря ей тепло и покой. Плохой сон был скорее редкостью, вот такой, как сегодня, — тревожный и липкий.
Продолжение :