РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
После налёта лагерь долго приходил в себя.
Три дня хоронили убитых — пятерых партизан и двух женщин, что стирали бельё у ручья. Три дня залечивали раненых — тёте Нюре перевязали голову, и она ходила теперь в белом платке, насквозь пропитанном йодом и кровью.
Три дня отстраивали землянки, маскировали их свежим лапником, утрамбовывали землю на крышах.
Петька работал наравне со взрослыми.
Таскал брёвна, рубил ветки, копал землю. Руки стёр в кровь, но не жаловался.
Санька крутился рядом, помогал чем мог — подавал инструмент, носил воду, собирал щепки для растопки. Командир поглядывал на братьев и хмурился, но ничего не говорил.
— Упрямые, — сказал он как-то тёте Нюре. — Из таких хорошие бойцы вырастают.
Если доживут.
— Доживут, — ответила тётя Нюра. — Такие доживут.
На четвёртый день, когда лагерь более-менее привели в порядок, в расположение пришли новые люди.
Петька как раз колол дрова у крайней землянки.
Санька сидел рядом, перебирал картошку — перебирал, конечно, гнилую от хорошей отделял, но больше просто в руках вертел, потому что картошки было мало и гнилой почти не было.
Вдруг Санька поднял голову и замер:
— Петь, гляди.
Петька обернулся.
По тропинке, что вела от болот, шли трое: двое мужиков с винтовками и между ними — девочка.
Маленькая, тощая, в рваном пальто не по размеру и в большом сером платке, из-под которого торчали светлые, почти белые волосы. Девочка шла, низко опустив голову, и не смотрела по сторонам.
Только ноги переставляла, будто неживая.
— Сирота, — сказал кто-то из мужиков. — В лесу нашли
. Три дня одна бродила.
Командир вышел навстречу, присел перед девочкой на корточки:
— Как звать?
— Нина, — ответила она тихо, не поднимая головы.
— Сколько лет?
— Девять.
— Откуда?
Девочка молчала долго.
Потом подняла глаза — и Петька увидел, какие они у неё.
Большие, серые, с тёмными кругами от голода и слёз.
Глаза взрослого человека, который видел то, чего видеть не должен.
— Из Заречья, — сказала она. — Немцы сожгли. Мамку... мамку убили. Я в погребе сидела.
Потом вылезла. А их нету.
Никого.
Она говорила отрывисто, сухо, будто не про себя, а про кого-то другого. И не плакала.
Только губы дрожали.
Командир вздохнул, погладил её по голове:
— Оставайся. Тётя Нюра, прими девчонку. Помоешь, накормишь, спать уложишь.
Тётя Нюра подошла, взяла девочку за руку.
Та не сопротивлялась, но и не шла — стояла, как деревянная.
— Пойдём, милая, — сказала тётя Нюра ласково. — Пойдём.
У нас тут дети есть. Свои. Подружитесь.
Нина медленно повернула голову и посмотрела на Петьку с Санькой. Взгляд её скользнул по ним равнодушно, будто она смотрела на камни или на деревья.
И Петька вдруг понял: она такая же, как он.
Только внутри у неё ещё холоднее. Потому что у него есть Санька, а у неё — никого.
— Пойдём, — повторила тётя Нюра и потянула девочку к своей землянке.
Нина пошла.
****"
Прошла неделя, прежде чем Петька услышал её голос.
Нина всё это время молчала.
Она делала, что велят: ела, пила, помогала по хозяйству, спала в землянке с тётей Нюрой и другими женщинами. Но не говорила ни слова.
Только смотрела своими серыми глазищами куда-то в пустоту, и казалось, что она не здесь, а где-то далеко-далеко, там, где осталась её мама и сгоревшее Заречье.
Дети в лагере её не трогали — своих забот хватало.
Да и детей было немного: Петька с Санькой, да ещё двое мальчишек постарше, да девочка лет пяти, которую привели из соседней деревни.
Все они держались по отдельности, каждый со своим горем.
Петька сначала не обращал на Нину внимания.
Дел хватало: дрова, вода, помощь взрослым, да и Санька требовал заботы.
Но иногда, когда он проходил мимо землянки тёти Нюры, он видел её — сидит на пеньке, смотрит на лес, и не шевелится.
Сидит час, два, три. Ветер треплет её белые волосы, выбившиеся из-под платка, а она не замечает.
— Чего она там сидит? — спросил он как-то тётю Нюру.
— А кто ж её знает, — вздохнула та. — Может, мамку ждёт.
Может, просто смотрит. Горе у человека. Всё родное сгорело.
Дай время.
Но время шло, а Нина не менялась. Она стала есть лучше, щёки чуть округлились, но глаза оставались пустыми.
И молчала.
Однажды вечером Петька пошёл за хворостом.
Лес в конце сентября стоял уже почти голый — последние листья облетали с тихим шорохом, устилая землю мокрым, скользким ковром. Пахло прелью, грибами и близкими дождями.
Небо висело низкое, серое, тяжёлое, и где-то далеко на западе снова ухало — канонада не стихала ни днём, ни ночью.
Он собирал сухие ветки, связывал их в вязанку, когда услышал шаги. Обернулся — Нина.
Стоит в двух шагах, смотрит на него своими серыми глазами, и в руках у неё тоже пара веток.
Петька кивнул и продолжил собирать
. Нина постояла, потом подошла ближе и тоже начала собирать. Молча, не глядя на него.
Так они и работали рядом — молча, сосредоточенно, будто всю жизнь вместе хворост собирали.
Солнце уже садилось, и в лесу стало быстро темнеть. Петька заторопился:
— Надо возвращаться. Санька один, испугается.
Нина вдруг подняла голову:
— Санька — это брат твой?
Петька вздрогнул.
Голос у неё оказался тихий, звонкий, как колокольчик, — неожиданно живой после стольких дней молчания.
— Ага, — ответил он. — Шесть лет ему.
— Маленький, — сказала Нина. — У меня тоже брат был
. Маленький. Три года.
— Был? — переспросил Петька, хотя уже знал ответ.
— Сгорел, — сказала Нина просто. — В доме.
Я его вытащить хотела, а там уже... — Она отвернулась и замолчала.
Петька стоял и не знал, что сказать. Ветки в руках дрожали.
Он вспомнил, как в подполе сидел с Санькой, как молился, чтобы немцы не нашли.
Как потом нёс его на руках через лес. А она не смогла.
Выбралась одна, а брат остался.
— Ты не виновата, — сказал он наконец. — Ты маленькая ещё.
Не смогла бы.
Нина резко обернулась, глаза её блеснули в сумерках:
— А ты бы смог?
Петька подумал.
— Не знаю, — честно ответил он. — Наверно, попытался бы. Но если бы не смог — я бы тоже... я бы тоже не знал, как жить.
Они помолчали. В лесу стало совсем темно, только где-то далеко ухал филин да шуршали под ногами мыши.
— Пойдём, — сказал Петька. — Холодно. И темно уже.
Они пошли обратно, неся вязанки хвороста. Шли молча, но молчание это было другим — не холодным, не отчуждённым, а каким-то общим, будто они договорились понимать друг друга без слов.
****
С того дня они стали встречаться часто.
То вместе ходили за водой к ручью, то помогали на кухне, то просто сидели у костра, глядя на огонь. Нина по-прежнему говорила мало, но с Петькой иногда разговаривала — короткими фразами, обрывками мыслей.
И он узнал её историю.
Заречье было маленькой деревней на другом берегу реки, километрах в пятнадцати от Козловки.
Немцы пришли туда через неделю после того, как заняли их края. Сначала вели себя тихо — брали еду, но не убивали.
А потом кто-то из партизан пустил под откос немецкий поезд, и фашисты решили, что помогали им зареченские.
— Они согнали всех в сарай, — рассказывала Нина, глядя в огонь. — Мамка меня в погреб затолкала и сказала: сиди тихо, не выходи, пока я не приду.
А сама с Ванькой пошла. Ванька маленький, он бы не высидел в погребе, заплакал бы
. Вот она его и взяла.
Она замолчала надолго. Петька сидел рядом и смотрел, как искры улетают в тёмное небо.
— Я три дня в погребе сидела, — продолжила Нина.
— Ела картошку сырую и пила воду из банки.
Потом вылезла. А там — ничего. Дом сгорел, соседи сгорели, мамка... я её нашла. У сарая.
И Ванька рядом. Маленький, как куколка.
— Хватит, — сказал Петька. — Не надо больше.
Нина посмотрела на него и впервые за всё время улыбнулась — слабо, грустно, но улыбнулась:
— Ты хороший, Петька. Добрый. Брата своего бережёшь.
Я видела.
— А ты бы тоже берегла, — ответил он. — Если б могла.
— Могла бы, — сказала Нина. — Я бы за него жизнь отдала.
Петька кивнул. Он понимал. Очень хорошо понимал.
*****
Октябрь вступил в свои права.
Лес облетел окончательно, стоял голый, прозрачный, промёрзший насквозь. По утрам лужи покрывались тонким ледком, который хрустел под ногами, как стекло. Трава пожухла, почернела, и только мох оставался зелёным, мягким, влажным.
В лагере готовились к зиме.
Петька теперь почти не видел Саньку — тот пропадал у тёти Нюры, помогал вязать носки и варежки из шерсти, которую партизаны приносили из рейдов.
Санька научился вязать даже лучше многих взрослых — пальцы у него были маленькие, ловкие, и дело спорилось.
Он теперь редко плакал, редко спрашивал про маму и про дом.
Жил здесь и сейчас, как все.
А Петька всё чаще бывал с Ниной.
Они вместе ходили в лес за грибами — последними, осенними, опятами, что росли на пнях целыми семьями. Вместе чистили картошку, вместе носили воду.
Иногда просто сидели у костра и молчали — и это было лучше всяких разговоров.
Как-то раз они забрели далеко от лагеря, к старому оврагу, где ещё держалась зелень — папоротник и крапива, странно зелёные среди голого леса.
В овраге журчал ручей, прозрачный, холодный, быстрый.
— Смотри, — показала Нина. — Вода какая чистая. Как слеза.
Они присели на корточки, зачерпнули ладонями. Вода обжигала холодом, но была вкусной, сладкой, как родниковая.
— У нас в Заречье тоже ручей был, — сказала Нина. — Я туда бегала с Ванькой.
Он воду пить не хотел, он в ней рыбок ловил. Руками.
Она улыбнулась воспоминанию, и Петька увидел, какая она красивая, когда улыбается. Глаза светлеют, на щеках ямочки, волосы из-под платка выбиваются — светлые, тонкие, как паутинка.
— А ты, — спросила Нина, — ты где жил?
— В Козловке, — ответил Петька. — Там тоже речка есть. Ока. Мы с Пашкой рыбачили. Пашка — друг мой. Он погиб. И мамка погибла. А батька на фронте.
Не знаю, жив ли.
Нина помолчала, потом положила свою ладонь поверх его. Ладонь у неё была холодная, тонкая, но прикосновение — тёплое.
— Мы теперь сами за себя, — сказала она. — Сироты.
— Мы не сами, — возразил Петька. — Мы вместе.
Нина посмотрела на него долгим взглядом и кивнула.
— Вместе, — повторила она. — Это хорошо.
Они посидели ещё немного, потом пошли обратно. По дороге Нина вдруг взяла его за руку — просто так, будто так и надо.
Петька сначала удивился, потом привык. Рука у неё была маленькая, но сильная, цепкая.
Идти так было теплее и не так страшно в этом голом, чужом лесу.
Санька встретил их у землянки. Увидел, что они держатся за руки, и глаза у него стали круглые:
— Петь, а чего это вы?
— Ничего, — ответил Петька и отдёрнул руку. — Замёрзли просто.
Санька посмотрел на Нину, потом опять на Петьку, потом улыбнулся во весь рот:
— А, понял
. Она теперь наша да?
— Чего? — не понял Петька.
— Ну, наша. Как я и ты. Вместе.
Нина присела перед Санькой на корточки:
— Можно я буду твоей сестрой?
У меня братик был, маленький, как ты. Я за ним ухаживала.
А теперь его нет.
Можно я за тобой буду?
Санька подумал серьёзно, нахмурив брови. Потом кивнул:
— Можно. Только Петьку не отбирай. Он мой.
— Не отберу, — пообещала Нина. — Он общий будет.
Санька протянул ей руку — свою маленькую ладошку, чумазую, в цыпках:
— По рукам?
— По рукам.
Они пожали друг другу руки, и Петька смотрел на это и чувствовал, как внутри разливается тепло. Там, где была только пустота и холод, теперь появилось что-то новое. Семья? Нет, семья — это было раньше. Это теперь другое. Новое. Своё.
Вечером, когда они втроём сидели у костра и грели руки над огнём, подошёл командир. Посмотрел на них, на Нину, прижавшуюся к Саньке, на Петьку, подкладывающего ветки в огонь, и сказал тихо, будто про себя:
— Дети войны. Держитесь друг за друга. Больше не за кого.
И ушёл в темноту.
Ночь накрыла лес. Где-то ухал филин, где-то стреляли далеко, а здесь, у костра, сидели трое маленьких людей, которым выпало жить в большое, страшное время. И они жили. Дышали. Держались друг за друга.
Нина положила голову Петьке на плечо и закрыла глаза.
Санька уже спал, свернувшись калачиком у ног. А Петька сидел и смотрел на звёзды — редкие, холодные, далёкие.
И думал о том, что завтра снова надо будет колоть дрова, носить воду, помогать взрослым. И что Нина теперь с ними. И что это — правильно.
Война войной, а жизнь — жизнью. И даже в лесу, в холоде, в голоде, она продолжается.
Потому что есть за кого держаться. Потому что вместе — легче.
Потому что, когда рядом брат и новый друг, даже самое страшное становится чуточку проще.
****
Ноябрь принёс с собой первые настоящие морозы.
По ночам земля промерзала так, что трещали деревья, и этот треск разносился по лесу, пугая до смерти. Днём же солнце поднималось низко, висело над горизонтом бледным, холодным шаром и совсем не грело. Только золотило иней на ветках, и лес стоял сказочный, весь в алмазной пыли, но сказка эта была обманчивой — за каждым деревом могла таиться смерть.
В лагере готовились к зиме как могли.
Землянки утеплили мхом и сухой травой, печки топили почти круглосуточно, но всё равно по утрам вода в вёдрах покрывалась ледком.
Еды становилось всё меньше — партизаны уходили в рейды, добывали продовольствие, рисковали жизнью, но продуктов всё равно не хватало.
Петька с Санькой и Ниной теперь жили в одной землянке.
Командир разрешил — всё равно места мало, а так хоть тепло: трое детей вместе греют друг друга.
Тётя Нюра принесла им дополнительное одеяло, драное, но тёплое, и они спали втроём, прижимаясь друг к другу, как щенки.
Нина оказалась хорошей помощницей.
Она штопала одежду, варила похлёбку, следила за Санькой, когда Петька уходил на работы.
Санька к ней привязался, ходил за ней хвостиком и называл сестрой. Нина при этих словах светлела лицом и гладила его по голове.
— Хорошие вы мои, — говорила она тихо. — Родные.
Петька смотрел на них и думал: вот она, семья.
Не та, что была, а новая. Из осколков, из боли, из крови. Но своя. И за неё надо держаться.
****
В середине ноября случилось то, чего никто не ждал.
Командир отряда, которого все звали просто Дядей Сашей, вернулся из штаба партизанского движения с важными новостями.
Он собрал всех у костра — редкий случай, обычно собрания проводили в большой землянке, но там было тесно, а новость, видно, была для всех.
— Слушайте сюда, — начал Дядя Саша, оглядывая собравшихся хмурым взглядом. — Связь с Большой землёй наладили.
В ближайшие дни, если погода позволит, прилетит самолёт. Продукты привезёт, боеприпасы. А обратным рейсом отправим раненых и детей.
Петька стоял в стороне, прижимая к себе Саньку. Рядом — Нина.
При последних словах командира у Петьки внутри всё оборвалось.
— Каких детей? — спросил кто-то.
— Всех, — ответил Дядя Саша. — Которым учиться надо. Которым в тылу место, а не на войне.
У нас тут не детский сад. Тут стреляют. Тут убивают. Детей отправим в эвакуацию, в интернат. Там и школа, и кормят, и учат.
Так надо.
Люди загудели. Кто-то согласно кивал, кто-то качал головой. А Петька стоял и чувствовал, как земля уходит из-под ног.
В тыл? В интернат? Без Саньки? Нет, Саньку он не отдаст. Но и сам не поедет. Не может.
Не имеет права.
— Товарищ командир, — шагнул он вперёд. Голос его дрогнул, но он постарался говорить твёрдо.
— А если я не поеду?
Дядя Саша посмотрел на него внимательно, будто видел впервые:
— Это почему же?
— Я здесь нужен, — сказал Петька. — Я работаю. Я дрова колю, воду ношу, за братом смотрю. Я не поеду.
Командир нахмурился:
— Ты, парень, не спорь. Тебе девять лет. Тебе учиться надо, а не в лесу мёрзнуть.
Там школа, там тепло, там кормят. Что ты здесь забыл?
— Я здесь... — Петька запнулся, подыскивая слова. — Я здесь дома. У меня тут брат.
У меня тут Нина. Мы вместе. Мы семья. Мы не поедем.
— Поедете, — жёстко сказал Дядя Саша. — Приказ есть. Всех детей эвакуируют.
Это не обсуждается.
Он развернулся и ушёл в землянку, оставив Петьку стоять посреди поляны.
Санька дёрнул брата за рукав:
— Петь, а куда нас? А ты поедешь? А я с тобой?
Петька молчал. Он смотрел на серое небо, на голые деревья, на дым, поднимающийся над землянками, и думал только об одном: не отдам. Не дам. Никому не отдам.
Нина подошла сзади, положила руку ему на плечо:
— Петь, не бойся. Мы придумаем что-нибудь.
— Что тут придумаешь? — огрызнулся он. — Самолёт прилетит — и всё. Загрузят нас, как мешки, и увезут.
А я не хочу. Я здесь хочу.
С вами.
— Я тоже не хочу, — тихо сказала Нина. — Но если приказ...
— Плевать я хотел на приказ! — крикнул Петька и побежал в лес, подальше от лагеря, подальше от всех.
Он бежал, пока не выдохся, пока не упал на колени под старой берёзой. Лес вокруг стоял тихий, замёрзший, белый от инея. Ни ветерка, ни звука — только сердце колотится где-то в горле.
— Не поеду, — шептал он, колотя кулаками по мёрзлой земле. — Не поеду. Не отдам.
Никому не отдам.
Он не знал, сколько так просидел. Может, час, может, два. Замёрз, продрог до костей, но не мог заставить себя вернуться. Там, в лагере, его ждала разлука. Ждало чужое небо, чужая земля, чужая жизнь без леса, без речки, без мамы, без всего, что было дорого.
— Петька.
Он поднял голову. Рядом стояла Нина. Одна, без Саньки. В руках — его куртка, которую он бросил, когда побежал.
— Надень, — сказала она, протягивая куртку. — Заболеешь.
Кому мы тогда нужны?
Петька взял куртку, но надевать не стал. Смотрел на Нину и чувствовал, как к горлу подступает что-то тёплое, солёное.
— Я не поеду, — повторил он. — Ты понимаешь? Не могу я. Там чужое всё. Там Саньку заберут, нас разделят. А я обещал маме. Я обещал!
Нина присела рядом, обняла его за плечи. От неё пахло дымом и ещё чем-то родным, домашним, чего у них уже никогда не будет.
— Я знаю, — сказала она. — Я тоже не хочу. Я тоже боюсь.
Но может, там лучше будет? Может, там правда школа и тепло?
— А здесь? — Петька поднял на неё глаза. — Здесь мы вместе.
Здесь лес. Здесь речка. Здесь мама... — Он осекся, отвернулся.
Нина помолчала, потом взяла его за руку:
— Помнишь, ты мне сказал: мы вместе? Это правда. Где бы мы ни были, мы вместе. Даже если нас отправят, мы всё равно будем вместе. Я с вами. Ты, я и Санька. Нас не разлучат.
Я не дам.
Петька посмотрел на неё долгим взглядом. Серые глаза смотрели твёрдо, без страха. В них была та же решимость, что и у него.
— Обещаешь? — спросил он.
— Обещаю.
Они сидели под берёзой, прижавшись друг к другу, и смотрели, как солнце садится за голые верхушки деревьев. Небо на западе было багровым, как пролитая кровь, и в этом багровом свете лес казался чужим, враждебным, ненастоящим.
— Красиво, — сказала Нина. — Как в Заречье. Там тоже такие закаты были.
— А у нас на Оке другие, — ответил Петька. — Там вода красная становится. Как пожар.
— Ничего, — Нина сжала его руку. — Мы ещё увидим. И твою Оку, и моё Заречье.
Война кончится — и увидим.
Главное — вместе.
Они вернулись в лагерь, когда уже стемнело. Санька сидел у костра с тётей Нюрой и ревел в три ручья. Увидев брата, он сорвался с места и повис у него на шее:
— Ты куда ушёл?! Я думал, немцы! Я думал, убили! Не уходи больше! Никогда!
Петька прижал его к себе:
— Не уйду. Обещаю. Никуда не уйду.
Тётя Нюра смотрела на них с жалостью. Потом поманила пальцем:
— Идите сюда. Есть будем. А потом разговор есть.
После ужина, когда Санька задремал у костра, тётя Нюра отвела Петьку и Нину в сторону.
— Вы это... не перечьте командиру, — сказала она тихо. — Он не со зла. Он за вас переживает. Тут зима, голод, немцы рядом. А там, в тылу, и правда лучше. Школа, учёба, кормят. Вырастете — людьми станете.
— А если мы не хотим? — спросил Петька упрямо.
— Маленький ты ещё — хотеть, — вздохнула тётя Нюра. — Жизнь захочет — по-своему повернёт. Вы думаете, нам легко вас отпускать? Мы к вам привыкли. Вы нам как родные. Но надо. Для вашего же блага.
— Тётя Нюра, — вмешалась Нина, — а можно мы все трое вместе будем? Чтобы не разлучали?
— Это уж как получится, — уклончиво ответила та. — В интернатах по-разному бывает. Но вы держитесь друг за друга — может, и не разлучат.
Ночь они провели втроём, тесно прижавшись друг к другу. Петька почти не спал — всё думал о самолёте, о чужом небе, о том, что ждёт их там, за лесами, за фронтом, за войной.
А наутро пришла весть: погода испортилась, самолёт не прилетит. Метели замели все аэродромы, лётчики ждут улучшения.
— Отсрочка, — выдохнул Петька.
Но радость была недолгой. Дядя Саша собрал детей отдельно и сказал прямо:
— Как только установится погода — полетите. Готовьтесь. Вещей немного, что есть — с собой. Документы оформим. Будете учиться. А после войны, если захотите, вернётесь.
Петька молчал, сжимая кулаки. Нина стояла рядом, держа за руку Саньку.
— Товарищ командир, — спросила она тихо, — а можно мы все вместе? Мы брат и сестра. Точнее, мы теперь как брат и сестра. Трое. Нас не разлучат?
Дядя Саша посмотрел на них долгим взглядом. Потом вздохнул:
— Постараюсь. Напишу в бумагах, что вы родственники. А там уж как выйдет. Но вы держитесь. Друг за друга держитесь — это главное.
Он положил тяжёлую руку Петьке на плечо:
— Не сердись, парень. Я понимаю. Сам таким был. Но ты пойми: выжить надо. А для этого — учиться, расти, силу набирать. Вернёшься — ещё повоюешь. Если к тому времени война не кончится.
Петька поднял на него глаза:
— Я вернусь. Обязательно. Я здесь всё знаю. Я здесь родился. Я не чужой.
— Знаю, — кивнул командир. — Потому и отпускаю. Чтоб ты потом вернулся — сильным, умным, настоящим.
Он ушёл, а Петька стоял и смотрел на лес. Ветер гнал по небу низкие тучи, где-то начинала кружить первая позёмка — зима вступала в свои права.
— Петь, — позвал Санька. — А там, куда мы полетим, тоже лес есть?
— Не знаю, — честно ответил Петька. — Может, есть. А может, и нет.
— А речка?
— Не знаю.
— А мы там вместе будем?
Петька посмотрел на Нину, на её серьёзные серые глаза, на брата, доверчиво ждущего ответа.
— Будем, — сказал он твёрдо. — Обещаю. Где бы мы ни были — мы вместе. Нас теперь не разлучить. Никому не дано.
Санька улыбнулся и прижался к нему. Нина взяла их за руки, и они стояли втроём на краю леса, глядя на серое, зимнее небо, откуда скоро должен был прилететь самолёт, чтобы увезти их в новую, неизвестную жизнь.
А лес молчал. Молчал и ждал. Знал, что они вернутся. Знал, что война кончится. Знал, что весна придёт снова — после любой, самой лютой зимы.
****
Утро, когда прилетел самолёт, выдалось морозным и ясным.
Петька проснулся оттого, что замёрзли ноги — одеяло сползло, и холод пробрался под тулуп. Он открыл глаза и сразу понял: сегодня. Небо за отдушиной было синим, чистым, без единого облачка, и солнце, хоть и низкое, слепило глаза, отражаясь от снега, выпавшего накануне.
— Вставайте, — сказал он тихо, тряся Нину и Саньку. — Сегодня.
Нина открыла глаза сразу, как будто и не спала. Села, натянула платок на голову. Санька завозился, замычал спросонья, но Петька уже тащил его за руку:
— Вставай, маленький. Пора.
Они оделись молча. Вещей было немного — у каждого по узелку: смена белья, краюха хлеба, кусок сала, что дала тётя Нюра, да пара картофелин. Петька сунул за пазуху материн платок — единственное, что осталось от неё. Нина носила на шее маленький медный крестик на суровой нитке. Санька сжимал в кулаке деревянную лошадку, которую вырезал ему дядя Миша.
Когда они вышли из землянки, лагерь уже гудел. Люди собирались на поляне, смотрели в небо. Там, высоко-высоко, кружил самолёт — маленький, серебристый, похожий на птицу. Он делал круг за кругом, снижаясь.
— Наш, — сказал кто-то. — У-2. Кукурузник.
Самолёт сел на замёрзшее болото за лагерем — лётчик знал место, садился тут не раз. Мотор затих, и в наступившей тишине стало слышно, как потрескивает лёд под лыжами.
Дядя Саша построил всех, кто должен был лететь: четверо раненых, которых несли на носилках, и дети — Петька, Санька, Нина, двое мальчишек постарше и маленькая девочка Лена, которую привели из сожжённой деревни месяц назад.
— Садитесь, — скомандовал лётчик, молодой парень в лётном шлеме, с усталым, прокуренным лицом. — Быстро. Немцы могут накрыть.
Раненых погрузили первыми, закрепили носилки в фюзеляже. Потом очередь дошла до детей. Самолёт был маленький, тесный, пахло бензином и маслом.
— Петь, я боюсь, — прошептал Санька, вцепившись в руку брата.
— Не бойся, — ответил Петька, хотя у самого сердце колотилось где-то в горле. — Это как на телеге, только в воздухе. Держись за меня.
Нина залезла следом, прижалась к ним. В самолёте было холодно, из щелей дуло.
— Взлетаем! — крикнул лётчик, и мотор заревел.
Самолёт затрясло, он побежал по льду, подпрыгивая на кочках, и вдруг провалился — но не вниз, а вверх. Петька зажмурился, чувствуя, как желудок уходит в пятки. Санька завизжал, но крик его потонул в рёве мотора. Нина прижалась к Петьке, вцепившись в его руку так, что ногти впились в кожу.
А потом стало тихо. Тряска прекратилась, мотор завывал ровно, и Петька открыл глаза.
В иллюминатор — маленькое круглое окошко — было видно небо. Синее, бесконечное, чистое. А внизу, далеко-далеко, проплывал лес — чёрный, замёрзший, с белыми прожилками рек и озёр.
— Глядите, — сказал он тихо.
Санька прильнул к окошку, забыв про страх. Нина тоже смотрела, не отрываясь.
— Красиво, — прошептала она. — Как во сне.
Они летели долго. Час, два, три. Петька потерял счёт времени. Иногда самолёт проваливался в воздушные ямы, и тогда сердце замирало, а Санька начинал креститься, как учила тётя Нюра. Но потом снова становилось ровно, и они смотрели вниз, на проплывающие леса, поля, деревни — маленькие, игрушечные, с дымками из труб.
— Там люди живут, — сказала Нина. — И не знают, что мы тут летим.
— И не знают, что там война, — добавил Петька.
Они замолчали. Каждый думал о своём. Петька думал о маме, о доме, о Пашке. Нина — о братике Ваньке, о сгоревшем Заречье. Санька просто смотрел в окно и улыбался — ему нравилось лететь.
*****
Когда самолёт пошёл на посадку, уже темнело.
Внизу показался город — большой, с трубами, с домами, с огнями. Петька никогда не видел такого большого города. Их Козловка была деревней, а тут — дома в три, в четыре этажа, заводские трубы, дым, поезда.
— Куда это мы? — спросил он у лётчика.
— В Челябинск, — ответил тот. — Там пересаживать будут. Дальше поедете.
Самолёт сел на большой аэродром, заставленный самолётами. Было темно, но везде горели огни, бегали люди, тарахтели машины. Детей и раненых встретили, погрузили в грузовик с брезентовым верхом.
— Замёрзли? — спросила женщина в ватнике, помогая им залезть в кузов. — Ничего, скоро согреетесь. В баню вас, накормим, спать уложите.
Грузовик тронулся, загремел по булыжной мостовой. Петька высунулся из-под брезента, смотрел на город. Дома были высокие, тёмные, только кое-где горели окна — затемнение, война. Люди шли по улицам, спешили, кутались в воротники.
— Как много людей, — сказала Нина. — И все чужие.
— Ничего, — ответил Петька. — Привыкнем.
Грузовик долго петлял по улицам, потом выехал за город, и снова потянулись поля, покрытые снегом. В темноте было не разобрать, что там, но Петька чувствовал: это уже не лес, это степь. Открытое пространство, ветер, холод.
Наконец машина остановилась у длинного одноэтажного здания, окружённого высоким забором. За забором угадывались деревья — голые, замёрзшие. На воротах — табличка, но в темноте не прочитать.
— Приехали, — сказал шофёр, спрыгивая на землю. — Детский дом № 3. Вылезайте.
Детский дом.
Петька спрыгнул, принял Саньку, помог Нине. Они стояли втроём перед воротами, и Петька чувствовал, как страх снова подступает к горлу. Детский дом — это для сирот. Для тех, у кого никого нет. А у них есть друг у друга. Но всё равно страшно.
Ворота открылись, вышла женщина в белом халате поверх пальто, с фонариком:
— Новенькие? Проходите. Быстро, холодно.
Они вошли. За воротами был двор, посыпанный песком, несколько деревьев в инее, скамейки, засыпанные снегом. В глубине — двухэтажное здание, в окнах горит свет.
— Баня сначала, — сказала женщина. — Потом ужин и спать. Завтра всё расскажете.
Их повели в баню — длинное помещение с лавками, с горячей водой, с паром. Петька не мылся по-настоящему с самого лета. Смывать грязь, пот, лесную копоть было странно и немного грустно — будто смываешь часть себя, часть той жизни.
Санька фыркал, плескался, радовался горячей воде. Нина мылась в женской половине, и Петька тревожился: одна она там, без них. Но ничего, она сильная.
После бани им выдали чистую одежду — казённую, серую, но тёплую. Санька утонул в рубахе, засмеялся:
— Смотри, Петь, я как пугало!
— Красивое пугало, — улыбнулся Петька.
Потом был ужин. Большая столовая, длинные столы, много детей — разных возрастов, кто смотрит с любопытством, кто равнодушно, кто враждебно. Пахло кашей, хлебом, чем-то ещё вкусным. Им дали по тарелке горячей пшённой каши с маслом, по куску хлеба и кружку чаю с сахаром.
Санька набросился на еду, как волчонок. Петька тоже ел, но не чувствовал вкуса — всё время оглядывался, искал глазами опасность. Нина ела медленно, аккуратно, поглядывая на соседей.
После ужина их повели в спальню. Комната была большая, на десять коек, заправленных серыми одеялами. В углу — печка-голландка, тёплая. На окнах — морозные узоры.
— Здесь будете жить, — сказала воспитательница, молодая девушка с усталыми глазами. — Мальчики с мальчиками, девочки с девочками. Ты, — она кивнула на Саньку, — тоже здесь. Вы братья? Располагайтесь. Завтра познакомитесь со всеми.
Она ушла. Петька стоял посреди комнаты и смотрел на койки. Чужие. Всё чужое.
— Петь, — позвал Санька, — а где Нина?
— Её в другую комнату увели. К девочкам.
Санька нахмурился, готовый заплакать:
— А почему? Мы же вместе! Она наша!
— Здесь так положено, — вздохнул Петька. — Но мы её завтра найдём. Не бойся.
Они выбрали две койки рядом, у стены. Петька помог Саньке раздеться, укрыл одеялом. Тот сразу прижался к нему, как привык в лесу.
— Петь, а тут не страшно?
— Не страшно. Тут тепло, кормят. Войны нет. Это главное.
— А мама?
Петька помолчал. Потом ответил:
— Мама там, где нам хорошо. Она всегда с нами.
Санька кивнул и закрыл глаза. Через минуту он уже спал, уткнувшись носом в плечо брата.
Петька лежал с открытыми глазами, слушал дыхание других детей, всхрапывание кого-то в углу, завывание ветра за окном. Вспоминал лес, землянку, запах дыма и хвои, тётю Нюру, дядю Сашу. Как они там? Живы ли? Доживут ли до весны?
Он посмотрел в окно. Луна светила сквозь морозные узоры, и на стекле переливались серебряные цветы. Где-то далеко, за лесами, за фронтом, осталась его родина. А здесь — новое место, новая жизнь.
— Мы выживем, — шепнул он сам себе. — Мы справимся. Мы вместе.
Он закрыл глаза и провалился в сон — тяжёлый, без сновидений.
Утром их разбудил звонок. Громкий, резкий, непривычный. Петька вскочил, не понимая, где он. Санька заревел спросонья. По комнате бегали дети, одевались, шумели.
— Вставайте, новенькие! — крикнул кто-то. — Завтрак проспите!
Петька быстро натянул на Саньку одежду, оделся сам. Вышли в коридор — длинный, казённый, с высокими потолками. Везде дети, воспитатели, шум, гам.
В столовой было уже полно народу. Петька искал глазами Нину и вдруг увидел — она сидела за дальним столом, с девочками, и махала им рукой. Санька рванул к ней, Петька за ним.
— Вы как? — спросила Нина. — Не боитесь?
— Не, — ответил Санька. — Мы с Петькой. А ты?
— Нормально, — улыбнулась Нина. — Девочки вроде добрые. Сказали, привыкну.
Они сели рядом. Завтрак был таким же, как ужин — каша, хлеб, чай. Но есть хотелось, и каша казалась вкусной.
— Петь, — сказала Нина тихо, — я тут подумала. Мы теперь учиться будем. Грамоте. А после войны — в институт пойдём. Станем врачами или учителями. Чтобы людям помогать.
Петька удивился:
— В институт? Это где учатся на взрослых?
— Да. Я слышала, девочки говорили. Там учат на докторов, на инженеров. Выучимся — и вернёмся. В свои места. Лес наш, речку — всё отстроим.
— А если немцы не уйдут? — спросил Санька.
— Уйдут, — твёрдо сказала Нина. — Дядя Саша говорил: наша возьмёт. Победа будет за нами.
Петька смотрел на неё и верил. В её серых глазах была такая сила, что нельзя было не верить.
После завтрака их повели знакомиться с детдомом. Показали классы, где учатся, спальни, столовую, библиотеку — маленькую, но с книгами. Во дворе — замёрзший пруд, горка, качели. Всё было чужое, но уже не такое страшное, как ночью.
— Здесь даже школа есть, — удивился Санька. — А меня учить будут?
— Будут, — засмеялась воспитательница. — И тебя, и всех.
Петька смотрел, как Санька бегает по двору, кидается снежками с другими детьми, смеётся. И впервые за долгое время на душе стало легко. Не то чтобы радостно — легко. Потому что Санька счастлив. Потому что Нина рядом. Потому что есть крыша над головой, еда и надежда.
Война осталась где-то там, за лесами, за линией фронта. А здесь — тыл. Здесь надо учиться, жить, ждать.
Они будут ждать. И верить. И учиться.
А после войны — вернутся. Обязательно вернутся.
Потому что они — свои. Потому что земля ждёт. Потому что вместе они — сила.
Петька подошёл к Нине, взял её за руку. Она улыбнулась:
— Ничего, Петь. Всё будет хорошо.
— Будет, — согласился он.
В небе над детдомом кружили вороны, чёрные на белом снегу. Где-то далеко ухал поезд. Зима только начиналась. Впереди была долгая дорога — война, учёба, взросление. Но они были вместе. И это было главным.
. Продолжение следует.
Глава 4