РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Прошло три года. Четыре долгих, вытянутых в нитку года, которые уместили в себе столько, сколько иные не проживают за всю жизнь.
Петька вытянулся, стал выше многих сверстников, плечи раздались, голос огрубел и ломался, переходя на бас.
Ему шёл четырнадцатый год, но выглядел он на все шестнадцать — худое, скуластое лицо, тёмные брови вразлёт, глаза по-прежнему тёмно-синие, но уже не детские, а с прищуром, с какой-то твёрдой, взрослой искрой. Он хорошо учился, особенно по математике и географии, мечтал после войны поступить в техникум, а потом вернуться в родные места — строить мосты или дороги.
Санька, которому пошёл одиннадцатый год, всё ещё был щуплым и светловолосым, но глаза его уже не смотрели с мольбой, как в тот первый день на огороде.
Он стал бойким, шустрым, в классе считался заводилой, а в столовой умудрялся выменять у старших ребят лишний кусок хлеба на какие-то свои хитрости.
Но при этом он оставался привязанным к брату — всё так же спал на соседней койке, всё так же тянулся к нему за советом и защитой.
Нина изменилась больше всех. Из тощей, молчаливой девочки с пустыми глазами она превратилась в стройную, тихую девочку-подростка с длинной русой косой и большими серыми глазами, в которых теперь светилась спокойная, глубокая доброта.
Она отлично училась, особенно по литературе и языкам, и все воспитательницы говорили, что у неё талант к преподаванию.
Но главное, что изменилось в ней, — это тепло, которым она окружила братьев. Она была для них не просто подругой, а настоящей сестрой, заботливой и терпеливой. Штопала им носки, ходила в библиотеку за книгами, а по вечерам, когда другие дети уже затихали, сидела с ними на подоконнике и они втроём смотрели на зимние звёзды и вспоминали лес, партизанский лагерь, тётю Нюру, дядю Мишу.
— А помнишь, Петь, как ты меня на руках нёс через болото? — спрашивал Санька.
— А я всё боялся, что волки выйдут.
— Помню, — улыбался Петька. — Ты тогда лёгкий был, как пёрышко.
— А я помню, как мы вместе хворост собирали, — говорила Нина и смотрела на Петьку тем особенным взглядом, который он научился различать только недавно. — И ты мне сказал: «Мы вместе».
Петька кивал и отводил глаза. Ему было тринадцать, и он начинал понимать то, чего не понимал раньше. Он замечал, как Нина провожает его взглядом, когда он идёт в класс; как подкладывает ему в тарелку лучший кусок; как краснеет, когда их руки случайно касаются
. И сам он чувствовал что-то похожее — тепло, которое разливалось в груди, когда она была рядом.
Но он пока не умел называть это чувство. И не хотел. Потому что война ещё не кончилась. Потому что он обещал матери беречь Саньку. Потому что всё ещё было зыбко, ненадёжно, и любая радость могла рассыпаться в один миг.
****
Весна сорок пятого пришла на Урал поздно — только в апреле снег начал оседать, почернел, протаяли первые проталины, и по ним, журча, побежали ручьи. Воздух стал влажным, звонким, по утрам ещё держался морозец, но днём солнце припекало так, что с крыш падали сосульки, разбиваясь с хрустальным звоном.
В детдоме жили новостями с фронта. В большой комнате на первом этаже висела карта, и старшие ребята каждый день передвигали красные флажки, отмечая продвижение наших армий. Флажки двигались всё быстрее, всё ближе к Берлину, и каждый вечер у репродуктора собирались дети и воспитатели, слушали сводки Совинформбюро.
Петька следил за картой с особым чувством. Где-то там, в этой массе красных стрелок и флажков, был его отец. Жив ли? Не писал с сорок первого. И не ждал уже никто, кроме них с Санькой. Но где-то в глубине души теплилась надежда — а вдруг? Вдруг прорвётся, выживет, вернётся? Вдруг они увидят его когда-нибудь?
В ночь на восьмое мая их разбудил крик.
— Победа! Победа!
По коридорам бегали воспитатели, стучали в двери. Репродуктор в столовой был включён на полную мощность, и оттуда, сквозь треск и помехи, лился голос Левитана — торжественный, радостный, срывающийся от волнения.
Дети высыпали в коридор — кто в нательном, кто натягивая на ходу одеяла.
Все кричали, обнимались, плакали. Кто-то пустился в пляс, кто-то просто сидел на полу и смеялся сквозь слёзы.
Петька стоял у окна в спальне, прижимая к себе Саньку. Тот тоже плакал, но не понимал до конца — отчего. Просто чувствовал, что случилось что-то огромное, долгожданное, освобождающее.
Нина вбежала к ним — девочкам разрешили на минуту забежать к мальчикам — и бросилась на шею Петьке, обхватив их обоих.
— Окончилась, — шептала она. — Окончилась война. Слышите? Окончилась!
Петька обнимал её и чувствовал, как у самого по щекам текут слёзы — впервые за четыре года.
Он не вытирал их. Пусть.
Сегодня можно.
Они стояли втроём у окна, за которым медленно светлело уральское утро, и смотрели, как первые лучи солнца золотят крыши домов, трубы заводов, ещё мокрые после ночного дождя.
— Вернёмся, — сказал Петька. — Теперь точно вернёмся. Домой.
— А где он, дом? — спросил Санька. — Там же всё сожгли.
— Отстроим, — твёрдо ответила Нина. — Всем миром отстроим.
Она посмотрела на Петьку, и в её взгляде было что-то такое, от чего у него защемило сердце.
****
Через две недели после Победы в детдом пришло письмо.
Петька заметил, как воспитательница, прочитав конверт, побледнела и быстро пошла к директору. Потом его вызвали в кабинет.
Он шёл и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.
Саньку не позвали.
Только его.
В кабинете сидел незнакомый военный — в гимнастёрке без погон, с орденскими планками, усталый, с сединой на висках. Но Петька узнал его не по лицу — по глазам.
Тёмно-синим, как у него самого, как у Саньки.
Глаза отца.
— Петя, — сказал военный, вставая. — Сынок.
Петька не помнил, как бросился к нему.
Не помнил, как плакал, уткнувшись в жёсткую гимнастёрку, пахнущую махоркой и порохом.
Не помнил, как отец гладил его по голове, как дрожали его руки.
— А Санька? — спросил он, отрываясь.
— Я знаю. Мне сказали.
Он жив? Здоров?
— Жив. Здоров. Я его берёг. Как мама велела.
Отец сжал его плечи, заглянул в глаза:
— А мама... Я знаю. Мне в военкомате сказали. Деревню немцы сожгли, всех...
Я её не нашёл.
— Мы нашли, — глухо сказал Петька. — Она у рва лежала. С другими бабами. Мы с Санькой в лесу были, у партизан. А потом нас в тыл отправили.
Отец прижал его к себе, и Петька почувствовал, как вздрагивают его плечи.
— Живы вы, — сказал отец. — Это главное. Живы. Мама бы хотела.
****
Когда привели Саньку, тот сначала испугался — не узнал.
Стоял в дверях, насупившись, и смотрел на чужого дядю.
Но Петька сказал: «Это наш батя, Санька. Он вернулся».
И Санька заплакал, бросился, повис на шее.
Отец смотрел на них — выросших, исхудавших, в казённой одежде — и не мог наглядеться.
Потом спросил:
— А кто эта девочка, что к тебе всё время бегает? С косичками?
Я её в коридоре видел.
Петька смутился:
— Это Нина. Она тоже сирота. Мы с ней в лесу познакомились, в партизанском отряде. Она нам как сестра.
Мы без неё... никак.
Отец посмотрел на него внимательно, понимающе кивнул:
— Понятно.
***
Нина узнала о приезде отца братьев от воспитательницы.
Весь день она ходила сама не своя, то и дело выглядывая в окно, где во дворе Петька и Санька ходили с высоким военным
. Она видела, как они смеются, как отец обнимает их, и на душе у неё было странно — и радостно за них, и горько за себя.
Вечером она сидела в спальне, перебирая свои нехитрые пожитки, и слёзы капали на старенький платок. Она не плакала даже тогда, когда нашла маму и Ваньку у сгоревшего сарая.
А тут — слёзы сами текли, и она не могла их остановить.
В дверь постучали.
— Нина, можно?
Она быстро вытерла лицо, поправила косу. Вошёл Петька — серьёзный, собранный, какой-то новый, повзрослевший за этот день.
— Ты чего плачешь? — спросил он, садясь рядом на кровать.
— Ничего, — она отвернулась. — Я рада за вас. У вас теперь папа.
Вы домой поедете. А я...
Она не договорила. Петька взял её за руку:
— А ты с нами.
Нина подняла на него глаза:
— Как?
— Так. Батя сказал: раз ты нам как сестра, значит, будешь нашей сестрой. Он уже с директором договорился.
Мы все вместе поедем. Домой.
— Но у меня нет дома, — прошептала Нина.
— Будет, — твёрдо сказал Петька. — Отстроим. Вместе. Помнишь, ты сама говорила?
Она смотрела на него, и слёзы текли по щекам, но теперь это были другие слёзы.
— Петь, а я... — начала она и запнулась.
— Что?
— Я без вас не могу, — выдохнула она.
— Я вас люблю.
Тебя... и Саньку.
Вы моя семья.
Вы единственное, что у меня есть.
Петька обнял её, и она уткнулась ему в плечо, как когда-то в лесу, у костра.
— И ты наша, — сказал он. — Тоже единственная. Ничего, Нина. Всё будет. Теперь всё будет.
Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В её серых глазах светилось что-то такое, от чего у Петьки перехватило дыхание.
Он не знал, что это — любовь, благодарность, надежда
. Может, всё вместе.
Он поцеловал её в лоб — легко, по-братски, но она вдруг зажмурилась и улыбнулась, и в этой улыбке было обещание чего-то большего, что придёт потом, когда они вырастут.
****
Через три дня они уезжали.
Отец — Пётр Макеев — уже получил все бумаги, купил билеты на поезд до ближайшей станции, а оттуда — на попутных до Козловки.
Вещей было немного — по одному узелку на каждого.
Но у Петьки за пазухой лежал материн платок, у Саньки — деревянная лошадка, подаренная дядей Мишей, у Нины — медный крестик на суровой нитке.
На перроне собрались всем детдомом. Воспитательницы плакали, ребята махали руками. Санька, уже успевший подружиться со всеми, раздавал обещания писать письма и обязательно приехать в гости.
Поезд тронулся. Петька стоял у окна, смотрел, как удаляется вокзал, как тают в дымке дома, трубы, улицы.
— Ну, сыны, — сказал отец, усаживаясь напротив. — Едем домой.
— А там что? — спросил Санька. — Там же ничего нет.
— Как ничего? Земля есть. Река есть. Лес. А дом отстроим. Всем миром. Теперь у нас мир, сынок. Можно строить.
Нина сидела рядом с Петькой, положив голову ему на плечо. В окно заглядывало солнце, золотило её волосы, её лицо.
Она смотрела на проплывающие поля, перелески, деревеньки — разорённые, сожжённые, но уже оживающие, с чёрными пятнами пожарищ и свежей зеленью, пробивающейся сквозь пепел.
— Петь, — сказала она тихо, — а ты помнишь, как мы в лесу сидели у костра? Как ты сказал: «Мы вместе»?
— Помню, — ответил он.
— И сейчас вместе?
Он обнял её за плечи, притянул к себе.
— Всегда вместе, — сказал он. — Теперь уже навсегда.
Поезд набирал ход. За окном проплывали перелески, луга, речушки, и везде — следы войны, но везде — и следы жизни. Где-то уже поднимались новые избы, где-то пахали землю, где-то бегали дети. Земля залечивала раны.
Отец смотрел на детей и улыбался. Он думал о жене, которую не вернуть, о доме, которого нет, о четырёх годах, которые он провёл на фронте, думая о них, ища их, надеясь. И вот они здесь. Живые. Выросшие. С ним. А ещё эта девочка, которая смотрит на его старшего сына так, будто он — весь её мир.
И он понял: это правильно. Так и должно быть. Потому что жизнь продолжается. Потому что после пепла всегда приходит весна.
Поезд шёл на запад, туда, где за лесами, за реками, за линией фронта, которого больше не было, их ждала родная земля. И они ехали домой — трое детей, ставших семьёй, и отец, нашёдший их через войну и смерть.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Петька смотрел на это небо и вспоминал тот день, когда они с Санькой сидели в подполе и слушали, как грохочут немецкие танки. Как нёс брата на руках через лес. Как нашёл мать у рва. Как встретил Нину — такую же потерянную и одинокую.
Всё это было. Всё это осталось там, позади. А впереди была жизнь — долгая, трудная, но своя. Своя земля, свой дом, своя семья.
— Петь, — позвал Санька, засыпая на отцовском плече. — А рыбу там ловить будем? Как раньше?
— Будем, — улыбнулся Петька. — Червей полно.
Отец удивлённо поднял бровь. Петька засмеялся — первый раз за долгое время легко, по-детски:
— Потом расскажу, батя. Это долгая история.
Нина прижалась к нему, чувствуя, как колёса отстукивают ритм, унося их всё дальше от тыла, ближе к дому. Она закрыла глаза и представила: вот они приезжают, идут по лесной тропинке, выходят на берег Оки. Вода блестит, солнце играет на волнах. Петька стоит рядом и держит её за руку. И это — навсегда.
Поезд шёл на запад. В купе было тепло, пахло хлебом и махоркой. Отец задремал, привалившись к стенке. Санька уже спал, разметавшись на сиденье. А Петька с Ниной смотрели в окно на уходящий день, на поля, на леса, на редкие огоньки деревень, и молчали. Им не нужно было слов.
Они были вместе. И это было главным.
. Продолжение следует.
Глава 5