После выпуска из школы друзья Ники разъехались кто куда. Теперь они появлялись в Сидоровке только на выходных или к каникулам — шумной стайкой, с новостями, смехом и неизменными рассказами о веселой студенческой жизни.
Ника ждала этих встреч с особым нетерпением.
Они садились на лавке у чьего‑нибудь двора или на старой остановке, и ребята по очереди делились историями о старых общежитиях, строгих преподавателях, ночных прогулках по городу. Для Ники эти рассказы были как приоткрытая дверь в другой мир — яркий, широкий, интересный. Мир, в котором ей самой дороги не было.
Оставить родителей она даже мысленно не позволяла себе. Значит, и её путь — местный колледж, скучные пары, на которых она «отбывала срок», а потом спешила домой.
Здесь, в её спальне, начиналась настоящая жизнь.
Мольберт, баночки с краской, скетчбуки, стопки бумаги, альбомы с плотными листами — маленькая вселенная, где Ника могла быть собой. Пока кисть скользила по холсту, тревоги и мысли о будущем словно растворялись.
Картины она раздаривала друзьям, родственникам, соседям. Но самые любимые, самые «цепляющие» оставляла себе: стены комнаты были увешаны рисунками разных лет, и по ним можно было отследить, как она росла и менялась.
Время за рисованием летело незаметно. Так вышло и сегодня: Ника отодвинулась от мольберта, потянулась — и только тогда заметила, как ломит спину. Часы показывали почти два ночи.
— Опять засиделась… — пробормотала она.
Она убрала кисти, аккуратно закрыла краски, стянула домашний костюм и натянула любимую плюшевую пижаму — недавний папин подарок к Новому году.
Выключила верхний свет, и комната погрузилась в мягкий полумрак. В окно заглядывала луна, подсвечивая морозные узоры на стекле. Ника подошла ближе и на секунду застыла, любуясь тонкими ледяными завитками.
— Красота… — шепнула она.
Потом забралась под одеяло, устроилась поудобнее. Дом был тих, все спали.
И именно в этот момент послышался странный звук с улицы — будто кто‑то несколько раз неловко ударился о забор.
Ника повернулась на другой бок, пытаясь убедить себя, что показалось. Но шум повторился. Теперь к глухому стуку добавился какой‑то невнятный, приглушённый звук, словно кто-то попытался что‑то сказать.
«Нет, так я всё равно не засну», — поняла она.
Разбудить родителей? Мысль мелькнула и тут же натолкнулась на внутреннее сопротивление: мама с папой и так засыпают с трудом, а она поднимет их посреди ночи — вдруг это правда пустяк?
Игнорировать тоже не получилось. Ника слишком хорошо знала себя: будет всю ночь прислушиваться, придумывать ужасы и к утру окончательно вымотается.
Она тяжело вздохнула, села, накинула поверх пижамы тёплый халат, сунула ноги в стоявшие у двери валенки.
В её комнате была отдельная дверь на задний двор — запасной выход, о котором знали только она и отец. Родители не заметят, если она ненадолго выйдет.
Ника осторожно приоткрыла дверь и вышла во двор.
Холод ударил в лицо, как пощёчина: воздух был резким, колючим, снег под ногами скрипел так громко, будто жаловался. Лунный свет отражался от белой поверхности, и она переливалась, будто усыпана миллионами мелких осколков стекла. Над деревней висело чище неба — чёрное, глубокое, с россыпью ярких звёзд.
На секунду Ника забыла, зачем вышла, и просто смотрела вверх, затаив дыхание.
Но мороз быстро напомнил, что любоваться красотой лучше днём или хотя бы одетой получше. Она вздохнула и поспешила к дальнему углу двора, к калитке и чёрному выходу за дом.
Странное дело: страха она почти не чувствовала. Только настойчивое, живое любопытство. Ей хотелось как можно скорее понять, кто или что нарушило ночную тишину.
У забора она остановилась, ещё раз прислушалась. Всё было тихо. Но ощущение, что за забором кто‑то есть, не исчезало.
Ника осторожно выглянула.
То, что она увидела, заставило её вздрогнуть.
Под самым забором, раскинув руки в стороны, на снегу лежал мужчина. Он был явно пьян: об этом говорил и мутный, блуждающий взгляд, и тяжёлый запах алкоголя, который чувствовался даже на морозном воздухе.
Мужчина лежал на спине, глядя куда‑то ввысь, словно действительно пытался рассмотреть звёзды.
На лице мужчины застыла какая‑то глуповатая, беззаботная улыбка. Он явно был не местный: дорогая куртка, стильные ботинки, аккуратная шапка — так в Сидоровке обычно не одевались. Ника могла поклясться, что никогда раньше его не видела.
«Наверное, с лыжной базы, — мелькнуло в голове. — Опять отдыхающие забрели…»
Иногда постояльцы базы приходили в деревню: кто за продуктами в магазин, кто в кафе, кто просто прогуляться по ночным сугробам. Этот, видимо, отбился от своих или совсем заблудился. Только, похоже, его это не слишком волновало: мужчина был так пьян, что почти отключился.
Он лежал под забором прямо на снегу, и мороз неторопливо делал свое дело.
«При таком холоде пару часов — и всё», — оценила Ника.
Термометр за окном вечером показывал ниже тридцати, а под утро становилось ещё холоднее.
— Эй! — негромко окликнула она.
Ника надеялась, что этого хватит, чтобы он хотя бы пошевелился. В ответ — тишина. Мужчина продолжал смотреть куда‑то вверх, но уже сквозь неё — будто его взгляд цеплялся за звёзды, а может, и вовсе за воображаемые огни. Веки медленно опустились, и он начал проваливаться в сон.
«Так дело не пойдёт», — решила Ника.
Она выскочила за калитку, снег мгновенно скрипнул под валенками. Девушка присела рядом и попыталась растормошить незнакомца: тронула за плечо, потрясла, пару раз легонько шлёпнула по щеке.
— Просыпайтесь! — шёпотом, но настойчиво сказала она. — Эй, вы!
Реакция была почти нулевой.
Тогда она, уперевшись, подхватила его под мышки и рывком посадила. Мужчина на секунду распахнул глаза, огляделся мутным взглядом, без причины улыбнулся и тут же начал валиться обратно в снег. Ника едва удержала его.
— Нет уж, вставай, — сквозь зубы произнесла она. — Надо идти.
Словно услышав какой‑то внутренний приказ, мужчина послушно поднялся. В следующую секунду всей своей тяжестью навалился на плечо Ники.
— Тихо, тихо… — выдохнула она, пытаясь удержать равновесие.
Он послушно переставлял ноги, но всё равно больше висел на девушке, чем шёл сам. Каждый шаг давался Нике с усилием: незнакомец был выше и тяжелее её раза в полтора.
«Отлично, — мрачно подумала она. — Тащу к себе в комнату пьянющего мужика. Нормальная такая ночка».
Страх мелькнул — коротко и отчётливо.
«А вдруг он опасен? Вдруг очнётся и…»
Но, глядя на его обмякшее лицо и вялые движения, Ника понимала: сейчас перед ней просто пьяный, наполовину замёрзший человек, а не ночной маньяк. Оставить его под забором означало подписать ему смертный приговор.
«Я себе этого никогда не прощу», — решила она.
Наконец, они добрались до двери в её комнату. Ника кое‑как протиснулась, втянула мужчину внутрь и захлопнула дверь, перекрыв путь ледяному воздуху.
Тепло ударило навстречу.
— Всё… Прибыли, — выдохнула она.
Она усадила незнакомца у стены. Тот медленно сполз на пол, свернулся калачиком и почти мгновенно провалился в сон. Комнату заполнил ровный, глубокий храп.
— Живой — и то хорошо, — пробормотала Ника.
Она сняла с него шапку и варежки, положила их на стул. Пуховик решила не трогать: вытаскивать руки из рукавов полусонного, неподатливого тела было выше её сил.
— Переживёт, — сказала она сама себе. — Жар кости не ломит.
Ника забралась на свою кровать, подтянула ноги к груди и прижалась спиной к стене.
«Замечательно, — подумала она, глядя на распростёртого на полу незнакомца. — Родители спят, а я притащила в дом пьяного мужика. Узнают — точно к двери на цепь меня посадят».
Она ясно представляла, какой бурей это обернётся, если правда всплывёт наружу. Контроль и так душил, а после такого усилится вдвое.
— Нет, — шепнула она. — Им об этом знать не надо.
План был прост: дать ему немного прийти в себя, через пару часов разбудить и проводить к дороге. Главное, чтобы к тому моменту он мог стоять на ногах и объяснить, где его база или гостиница.
— Сам виноват, — негромко сказала Ника. — Но всё равно жалко.
Она выключила свет. Комнату заполнила мягкая зимняя темнота, разбавленная только тусклым отражением луны на морозных узорах окна.
Сначала Ника не собиралась спать. Она сидела, прислонившись к стене, смотрела на стекло, за которым искрились звёзды, и прислушивалась к ровному дыханию человека на полу. Этот размеренный звук почему‑то действовал успокаивающе.
«Ненадолго прилечь… только спину разгрузить», — решила она, осторожно опуская голову на подушку.
Сон подкрался мгновенно.
Проснулась Ника от резкого стука.
— Что‑то упало, — вырвалось у неё.
Она вскочила. По полу катился стеклянный стакан, вокруг него рассыпались цветные карандаши.
У окна, возле подоконника, стоял тот самый мужчина. В комнате ещё было темно, но за стеклом уже светлело — утро подкрадывалось к Сидоровке.
Ника приподнялась на локтях и посмотрела в окно. Небо за стеклом стало мягко‑фиолетовым, по краю горизонта медленно поднималось крупное, красное зимнее солнце.
Мужчина стоял у подоконника и, услышав её движение, обернулся.
Он оказался удивительно симпатичным: молодой, с тёмными, внимательными глазами и волевым подбородком. Ника попыталась вспомнить, на какого актёра он похож, но в памяти всплывал только образ — какой‑то экранный полицейский или детектив, а имя упорно не вспоминалось.
— Извините, — полушёпотом сказал гость. — Я… совсем не помню, как здесь оказался. И, если честно, вообще не понимаю, где я.
— Мы в деревне Сидоровка, — ответила Ника, всё ещё настороженно глядя на него.
— Вот как… — мужчина огляделся по сторонам. — Ничего себе. Мне даже неловко спрашивать, но… как я сюда попал?
В этот момент Ника поймала себя на мысли, что почти не боится. Вчерашний ночной кошмар сейчас выглядел не таким уж страшным: перед ней стоял растерянный, виноватый, немного напуганный человек, от которого совсем не веяло угрозой.
Она коротко пересказала, как нашла его под забором и затащила в дом.
— Как же стыдно… — мужчина провёл ладонью по лицу. — То есть это ты, такая хрупкая, меня, бугая, сюда дотащила?
— Ну, не такой уж вы бугай, — Ника улыбнулась, скользнув взглядом по его фигуре. — И вы сами шли, в основном. Я только помогала. Нельзя было вас на морозе оставлять.
— Так ты же мне жизнь спасла, — вдруг осознал он.
— Тихо, — быстро попросила Ника. — У меня в соседней комнате родители спят. Я бы не хотела… ну, чтобы они проснулись и увидели…
— Конечно, конечно, — тут же перешёл на шёпот мужчина и присел в кресло.
Он ещё раз осмотрел комнату — и вдруг его взгляд зацепился за стену, увешанную рисунками. Растерянность исчезла, в глазах появился живой интерес.
— Это… чьи работы? — спросил он, не отрываясь от картин.
— Мои, — спокойно ответила Ника, и ей стало неожиданно тепло от его реакции.
— Твои? — он даже привстал. — Ты что, художница?
Он вскочил с кресла и подошёл ближе к стене, чтобы разглядеть рисунки.
— Нет, — Ника чуть смутилась. — На повара учусь. В местном колледже.
— Я сплю, что ли… — пробормотал мужчина. — Приехал на турбазу с коллегами, отметить корпоратив. Мы перебрали, пошли гулять. Потом — ничего. А очнулся тут: прекрасная девушка и её гениальные картины.
— Гениальные? — Ника удивлённо подняла брови.
— Ты хочешь сказать, ты не знаешь о своём таланте?
— Ну… — она пожала плечами. — Мне говорили, что я хорошо рисую.
— Хорошо рисуешь? — он даже рассмеялся вполголоса. — Да ты творишь. Я таких самобытных, ярких работ давно не видел.
Неловкость, повисшая в комнате, будто растворилась. Мужчина уже не выглядел помятым и потерянным — наоборот, был собранным, увлечённым. И по тому, как он говорил, Ника поняла: хвалит он не для того, чтобы сделать ей приятное.
Он взял один альбом, потом другой, аккуратно листал, задерживаясь на каждом листе.
— Удачный свет… — тихо комментировал он. — Идеальное сочетание красок. Продуманная композиция. Смотри, какая лёгкая текстура…
Ника слушала, затаив дыхание. Её рисунки раньше тоже хвалили, но обычно это сводилось к восторженным: «Как красиво! Как похоже!» Сейчас же работы внимательно разбирали — как будто наконец‑то оценивал тот, кто действительно понимает.
За стеной скрипнула кровать.
Ника и гость одновременно повернули головы.
— Это родители, — шёпотом сказала она. — Скоро проснутся. Вам надо идти.
Она посмотрела на него почти умоляюще. На самом деле уходить ему ей совсем не хотелось — хотелось ещё хотя бы немного послушать его, поговорить о картинах и просто узнать его лучше.
— Понял, — кивнул мужчина. — Сейчас уйду. Только очень прошу…
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Давайте сегодня, часов в двенадцать, встретимся у вашего магазина. Я буду ждать. Вы ведь… вы мне жизнь спасли.
Он немного запнулся и, словно спохватившись, добавил:
— Кстати, меня Виктор зовут.
— Ника, — представилась она.
— Красивое имя, — улыбнулся Виктор.
Белоснежные зубы блеснули в мягком утреннем свете, на щеках появилось по ямочке.
— Очень подходит такой творческой, чуткой натуре, — добавил он и, ещё раз окинув комнату и картины восхищённым взглядом, направился к выходу.
Виктор накинул шапку, ещё раз улыбнулся Нике и бесшумно выскользнул во двор. До калитки идти он не стал — легко перемахнул через невысокий забор и исчез за домами.
Ника вернулась в комнату, забралась с ногами в кресло и укутаалась пледом до самого подбородка. Всё произошедшее казалось маловероятным, почти нереальным.
«Как будто приснилось», — подумала она.
В дверь тихо постучали, и в проёме показалась мать.
— Ты чего это не спишь? — подозрительно оглядела она комнату.
— Да так… — Ника слегка улыбнулась. — Не знаю, что‑то не спится.
— Мне показалось, у тебя тут какие‑то голоса, будто кто-то шептался, — прищурилась мать. — Видно, приснилось.
— Наверное, — быстро кивнула Ника.
Когда дверь закрылась, время потянулось мучительно медленно. До полудня оставалось ещё несколько часов, а Нике казалось, что стрелки застыли.
С одной стороны, ей ужасно хотелось снова увидеть Виктора, поговорить, ещё раз заглянуть в эти тёмные глаза. С другой — он оставался для неё практически незнакомцем.
«Мало ли кто он на самом деле, — рассуждала она. — Вчера — лёжа под забором, сегодня — хвалит мои картины…»
На всякий случай она решила подстраховаться. Села к столу, достала лист бумаги и написала короткое письмо: объяснила, куда и зачем ушла, описала, когда должна вернуться, и даже набросала с натуры портрет Виктора — на случай, если вдруг придётся «кого-то искать».
— Ну и фантазия, — усмехнулась она, глядя на рисунок.
Письмо Ника оставила на столе, в самом углу, среди карандашей и альбомов. Родители туда почти не заглядывали: стол давно был превращён в творческий хаос, который взрослые старались не трогать. Значит, случайно послание вряд ли найдут.
Наконец до назначенного времени оставалось уже совсем немного.
Ника надела пуховик, поправила шапку с пушистым помпоном, подошла к зеркалу.
— Что‑то не то… — тихо сказала она отражению.
Достала из косметички помаду и слегка тронула губы тёплым оттенком. Потом аккуратно подкрасила кончики ресниц тушью. Красилась она редко, но сегодня… сегодня было особое утро.
Ей хотелось, чтобы Виктор смотрел на неё так же восхищённо, как вчера смотрел на её картины.
Раньше Ника почти не думала о парнях.
В школе её внимание было полностью занято уроками и рисунками, в колледже группа состояла почти полностью из девчонок. Вечерние посиделки с друзьями она себе не позволяла, чтобы лишний раз не тревожить родителей.
Когда подруги делились подробностями своих влюблённостей, Ника иногда ловила себя на мысли:
«Может, со мной что-то не так? Почему меня всё это не цепляет?»
Но стоило вспомнить Виктора, как сердце ускоряло бег, в животе появлялось трепетное волнение, а лицо начинало заливаться румянцем.
«Прямо как на первое свидание», — усмехнулась она, поправляя шарф.
У магазина Виктор уже ждал. Он заметно мёрз, пряча руки в карманы, периодически переступая с ноги на ногу.
— Идёмте в кафе, — сразу предложила Ника. — Здесь рядом. Хоть согреемся.
Местное кафе было далеко не тем местом, где ей хотелось бы встретиться с ним в идеале: пластиковые столики, вечно запотевшие окна, и главное — знакомые лица за каждым углом.
В Сидоровке новости распространялись со скоростью ветра. Стоило кому‑то увидеть её за столиком с незнакомым мужчиной, и уже к вечеру о «таинственном ухажёре» узнала бы половина деревни, включая родителей.
Но выбора не было. Стоять на морозе и разговаривать точно не вариант.
Через пару минут они уже сидели напротив друг друга за пластиковым столиком, укрытым клеёнкой с выцветшими цветочками. Внутри кафе было тепло, пахло кофе из автомата и чем‑то жареным из кухни, а на стекле конденсат рисовал свои, не менее причудливые узоры, чем вечерний мороз.
продолжение