Ника тонкой кисточкой добавила на холст пару прозрачных солнечных бликов и, отступив на шаг, придирчиво взглянула на картину. Маленькая деталь словно оживила пейзаж: трава заиграла глубже, свет стал почти настоящим, а летний вид получился тёплым и притягательным, несмотря на то, что за окном стоял мрачный январь.
Девушка перевела взгляд на часы — почти два ночи. В деревенском доме давно погас свет, только в её комнате под потолком ярко горела лампочка, выхватывая из тьмы мольберт, банки с краской и раскиданные кисти. О том, какой сейчас лютый мороз снаружи, Ника старалась не думать: уже несколько дней выйти из дома почти невозможно.
Зиму она не любила, всегда жила ожиданием лета — именно поэтому и выбрала для новой картины залитый солнцем пейзаж с сочной зеленью.
Можно было бы посидеть ещё, завтра всё равно не надо вставать рано: длинные январские каникулы тянулись лениво. Но после них начиналась сессия в колледже, который Ника почти закончила. До сих пор казалось странным, что она учится на повара. Какая из неё повариха, если даже элементарная яичница норовит пригореть, а от запаха сырого мяса её подташнивает?
Единственное, что действительно приносило удовольствие, — оформление тортов. В этом она была лучшей в группе, и преподаватели советовали подумать о специализации кондитера. Родители идею не поддержали: где искать работу кондитеру в Сидоровке, где из общепита — только столовая при тепличном хозяйстве да крошечное кафе?
Если бы у неё была возможность уехать в город, выбор учебного заведения и профессии наверняка оказался бы другим. В школе Ника училась отлично. Больше всего любила литературу и историю, но и математику с физикой схватывала на лету. А уж на уроках рисования буквально оживала. Жаль только, что этот предмет преподавали лишь до восьмого класса.
Рисовать Ника начала ещё в детстве и с годами не выпускала из рук ни карандаши, ни краски. К подростковому возрасту её работы стали настолько выразительными, что новая учительница рисования, случайно увидев один из альбомов, искренне удивилась и спросила, где девочка училась живописи.
Та только покачала головой: Ника ни разу в жизни не выезжала дальше редких поездок с родителями в город за покупками, в лагерь её не отправляли, в кружки и студии тоже.
Учительница, рассматривая рисунки, поражалась точности пропорций, грамотной работе с тенью, чувству цвета. Ника лишь пожимала плечами: она и сама чувствовала, что её работы отличаются от рисунков одноклассников, но объяснить, «как она это делает», не могла.
Просто переносила на бумагу то, что видела или представляла, иногда — образы, возникавшие будто сами по себе. Тогда она торопливо делала карандашный набросок, чтобы позже оживить его красками.
С детства она слышала, что талантлива: так говорили учителя, соседи, одноклассники. Многие пророчили ей блестящее будущее, убеждали после школы обязательно ехать в город и поступать на дизайнера или в художественный вуз. Но примерно с тринадцати лет Ника уже знала: позволить себе этого не сможет. К моменту получения аттестата она смирилась с мыслью, что останется в Сидоровке.
А здесь особого выбора не было. В районном центре, до которого можно было дойти пешком за час или доехать на автобусе минут за пятнадцать, находился единственный в округе колледж. Для девочек там было всего две специальности — бухгалтер и повар. Родители решили, что в их деревне повару найти работу проще.
Ника и не возражала. Повар — так повар. Не профессия мечты, но лучше колледж в соседнем райцентре, чем совсем никуда. Так она и пришла со своей золотой медалью, после одиннадцати классов, сдавать документы на повара. Два курса пролетели почти незаметно, до диплома оставалось всего ничего — и, как думала Ника, наконец‑то закончатся эти мучения.
Лекции тянулись бесконечно, убаюкивая ровным голосом преподавателей. Практические занятия в тесной, пропитанной запахами еды столовой казались наказанием: огромные закопчённые кастрюли, жирный пар, вечный стук посуды и громкий смех одногруппниц‑поварих отбивали у Ники всякое желание не только есть, но и читать, и даже рисовать.
Иногда она ловила себя на мысли: как так получилось, что способная, перспективная девочка с золотой медалью, которую в школе прочили в большой город, осталась в деревне и учится на кого угодно, только не на того, кем могла бы быть?
Ответ лежал в семье.
Точнее, в том, что когда‑то произошло с её родителями и разделило их жизнь на «до» и «после».
Ника была поздним ребёнком. Очень поздним. Уже в пять лет она заметила, что мама с папой сильно отличаются от родителей её подружек — больше похожи на бабушку с дедушкой. В один из вечеров она, уткнувшись в колени матери, вдруг спросила напрямик, по‑детски грубо:
— А почему вы такие старые?
Мама только растерянно улыбнулась:
— Ну, в жизни по‑разному бывает.
Отец, который услышал разговор, легко вышел из положения:
— Наш аист заблудился, — сказал он, гладя дочь по голове. — Долго летал, вот и опоздал. Мы тебя ждали, ждали… пока ждали — успели постареть.
Тогда Нику эта версия полностью устроила. Она даже обрадовалась, что нерасторопная птица всё‑таки нашла дорогу. Но лет в двенадцать–тринадцать она узнала, что за этой шуткой скрывается другая, не такая веселая правда.
Однажды после уроков Ника возвращалась домой и заметила на крыльце соседки, старухи Акулины, незнакомую молодую женщину. Та внимательно смотрела на девочку, провожая её взглядом до самых ворот. От этого пристального, цепкого взгляда Нике стало не по себе. Женщина явно не просто разглядывала её: в лице читались то удивление, то боль, то какая‑то тревога.
Ника уже взялась за дверную ручку, собираясь юркнуть во двор, когда незнакомка её окликнула:
— Ты здесь живёшь?
Девочка насторожённо кивнула.
— Это просто удивительно… — тихо произнесла женщина. — Ты так похожа на неё. На Катю.
Ника молчала, ощущая, как в груди поднимается странное, липкое беспокойство.
«Какая ещё Катя? Почему я на неё похожа? Что она вообще говорит?» — метались мысли.
— Мне её так не хватает… — прошептала незнакомка и, медленно подходя ближе к забору, остановилась почти вплотную. Теперь между ними была только низкая деревянная изгородь — граница между двором Ники и участком бабушки Акулины.
Женщина не отводила взгляда.
— Надо же… — произнесла она, будто самой себе. — Те же глаза. И губы, и нос. Только у Кати волосы светлее были, и веснушек на щеках больше.
— Да кто она такая, эта ваша Катя? — не выдержала Ника.
— А ты не знаешь? — искренне удивилась женщина и даже, кажется, смутилась.
В этот момент из дома Акулины прозвучал хрипловатый голос, зовущий гостью. Та, явно обрадовавшись возможности уйти от дальнейших вопросов, поспешила в дом, так ничего и не пояснив.
До вечера, пока не вернулись родители, Ника снова и снова прокручивала в голове этот странный разговор. То ли незнакомка была не совсем в себе, то ли за её словами действительно скрывалась какая‑то тайна.
Чтобы хоть чуть‑чуть успокоиться, Ника достала блокнот и набросала портрет: большие тревожные глаза, длинные волнистые волосы, лёгкая усталость в линиях лица. Так в её альбоме появилась ещё одна незнакомая история — на этот раз не выдуманная, а совсем настоящая.
Ника глядела на незнакомку, а потом весь вечер мысленно возвращалась к этой странной встрече, прокручивая каждую фразу. Красивая женщина с тревожными глазами никак на «ненормальную» не тянула, но и объяснить её слова девочка не могла.
Вечером вернулись родители, и Ника, как обычно, поделилась с ними всем, что случилось за день. Она тогда рассказывала маме и папе практически всё: новости, обиды, радости. Родители были добрыми и терпеливыми, не ругали за мелочи вроде порванной куртки или невыполненной домашней работы — в отличие от родителей её подружек.
Отец откровенно баловал позднюю дочь. Как только понял, насколько серьёзно она увлечена рисованием, начал доставать для неё хорошие краски, альбомы, профессиональную бумагу, дорогие карандаши. Каждая поездка в город превращалась в маленький праздник: если не игрушка, то платье, украшение, необычная заколка обязательно оказывались в пакетах.
Мама же старалась окружить Нику заботой: готовила любимые блюда, почти не нагружала домашними делами, считая, что помыть полы и начистить картошку дочь ещё успеет. В доме царили тепло и согласие, и девочка ощущала себя по‑настоящему любимой.
Со временем Ника стала замечать, что родители относятся к ней гораздо осторожнее, чем другие мамы и папы к своим детям. На речку без взрослых её не отпускали: купаться можно было только под пристальным взглядом одного из родителей. До определённого возраста это казалось естественным, но в подростковые годы строгий контроль стал тяготить.
Ребята ходили на дискотеки в клуб в райцентре, возвращались поздно, гуляли по ночным улицам, смеялись. Нику туда отпускали только в том случае, если отец сам привезёт её на машине и будет ждать неподалёку до конца мероприятия. Формально — свобода, по сути — та же опека.
И всё же она не бунтовала. Ника видела, как сильно родители боятся за неё, как они нервничают при малейшем риске. Лет с восьми‑девяти девочка начала всерьёз бояться, что может потерять маму с папой: «Они ведь уже немолодые, не то что родители одноклассников». Ей казалось, что любое лишнее переживание может им навредить.
Она ощущала себя их единственной опорой и радостью, поэтому старалась не причинять беспокойства: хорошо училась, не ввязывалась в сомнительные истории, с пониманием относилась к ограничениям. Постепенно Ника приняла ситуацию: да, её контролируют больше, чем других детей, но делает это не злая воля, а любовь и страх потерять. Она верила, что когда станет взрослой, родители сами поймут, что её можно отпустить.
В тот вечер, рассказывая о странной женщине у забора, Ника ожидала удивления, может быть, лёгкого беспокойства — но не того, что произошло.
Мать побледнела, коротко охнула, прижала ладони к груди.
— Тебе плохо? — испугалась Ника.
— Нет… нет, — выговорила женщина. — Дай мне пару секунд.
Она глубоко вдохнула несколько раз, села на стул, опустила голову в руки. Взгляд её стал отрешённым, будто устремился сквозь стены куда‑то далеко, в прошлое. На глаза навернулись слёзы.
Нике стало по‑настоящему страшно.
— Мам, что происходит? — тихо спросила она.
— Этот разговор всё равно когда‑нибудь должен был состояться, — сказала мать, не поднимая взгляда. — Просто ты узнала об этом раньше, чем мы успели подготовиться. Света… она не знала, как всё было на самом деле. Да и многие здесь уже всё подзабыли.
— Я ничего не понимаю, — призналась Ника. — Объясни, пожалуйста. Мне страшно.
— Сейчас, — глухо сказала мать.
Она поднялась, взяла стул и подтащила к высокому шкафу. Взобралась на него, открыла верхние дверцы. Там стоял целый «чердак в миниатюре»: старые вещи, давно не используемые, но по разным причинам жалко выбросить. Ненужные коробки, свёртки, аккуратно перевязанные пакеты — тихий, пыльный склад прошлого, к которому, казалось, много лет никто не прикасался.
Наконец мать вытащила из верхней глубины шкафа толстый, припорошённый пылью фотоальбом, крепко прижала его к груди и вернулась к столу. Положила его в центр, кивнула Нике, приглашая подойти ближе.
Девочка первой не выдержала и раскрыла обложку. На жёлтоватых страницах густо теснились фотографии: совсем молодые мама с папой, улыбающиеся, загорелые, и девочка лет пяти–шести — маленькая, очень похожая на саму Нику в детстве.
— Это я? — сорвалось у неё.
Но уже в следующую секунду она поняла: нет. Родители на снимках слишком молоды, одежда девочки — из другого времени, да и платья у Ники были совсем иные.
— Это Катя, — тихо сказала мать. — Твоя сестра.
— У меня… есть сестра?
Нику будто обдало жаром, а ладони при этом стали ледяными. На лбу выступил холодный пот.
— Была, — поправила мать, покачав головой. — Наша старшая дочь. Её уже давно нет.
И она начала рассказывать.
Родители поженились рано: сразу после школы отец отслужил в армии, вернулся, они сыграли шумную деревенскую свадьбу. Детей решили не откладывать. Через год из городского роддома домой привезли крошечный свёрток с розовой ленточкой. Девочку назвали Катей — в честь бабушки по отцовской линии.
Катя росла здоровой, крепкой, смышлёной и удивительно красивой. По дому целыми днями разносился её звонкий смех. Времена тогда были тяжёлые: зарплаты задерживали, денег постоянно не хватало, но молодые родители не сдавались — работали, подрабатывали, тянули что могли, лишь бы у дочки было всё необходимое.
О втором ребёнке решили не задумываться: решили, что не потянут. Лучше дать одной дочери хороший старт, чем растить двоих в нужде. Тем более Катя, казалось, оправдывала любую жертву.
В школе быстро выяснилось, что она учится лучше сверстников. Учителя намекали: было бы здорово возить девочку на дополнительные занятия в город, в гимназию — уровень сельской школы для неё слишком низкий. Но возможностей на тот момент не было. С тех пор отец начал откладывать деньги «на институт» — мечтал, что после выпускного Катя поедет учиться в престижный вуз.
Родители гордились дочерью, строили планы, представляли её будущую жизнь яркой и успешной. С её внешностью, умом и способностями казалось, что по‑другому и быть не может.
Катя росла в атмосфере восхищения и веры в её исключительность. Постепенно это ощущение собственной особенности стало для неё естественным. Иногда оно переходило в лёгкую надменность и тщеславие, но ни мать, ни отец особого значения этому не придавали: «Ну талантливая же, имеет право на гордость. Да и есть чем гордиться: на олимпиадах призовые места, в учёбе — одни успехи, в школьной баскетбольной команде — лучший игрок».
Света, та самая женщина, которую Ника видела у забора, была лучшей подругой Кати с детства. Они не расставались, как сросшиеся. Мать всегда думала, что так будет всю жизнь… но всё повернулось иначе.
Катя с начальной школы знала, что её будущее — в городе. Мечтала стать экономистом, работать в банке, ходить в офис в белой блузке и узкой юбке, зарабатывать большие деньги, купить квартиру и обязательно ярко‑красную иномарку. Ей хотелось однажды приехать на этой машине в Сидоровку, чтобы все увидели, какой успешной она стала.
— Моя бедная девочка… — прошептала мать, проводя пальцами по фотографии. — Как ей хотелось сиять, поражать, вдохновлять…
Она горько усмехнулась:
— Вот эта тяга к красивой жизни и довела её до беды. А мы с отцом… проглядели. Не уберегли.
продолжение