Катя тоже окончила школу с золотой медалью, но на желанный факультет так и не попала: в тот год конкурс на экономические специальности зашкаливал. Тогда отец, не раздумывая, оплатил коммерческое обучение — ради этого он много лет откладывал деньги, и вот наконец его «капитал» пригодился. Он снял дочери отдельную квартиру в доме прямо напротив университета, чтобы ей не приходилось добираться на занятия через весь город.
— Мы отпустили её в самостоятельную жизнь, — тихо продолжала мать. — Молодые были, беспечные. Казалось, всё делаем правильно.
Первые месяцы всё действительно шло как в мечтах. Катя звонила каждый день, по выходным приезжала домой. Эти дни становились маленькими праздниками. Девушка оживлённо делилась новостями: говорила о парах, преподавателях, одногруппниках. По её рассказам выходило, что она снова в числе лучших студентов. Кто бы сомневался? Преподаватели её заметили, у неё появилось много друзей, и родители буквально светились от гордости.
— Я ведь тогда хвасталась, — вздохнула мать. — Всем подряд рассказывала, какая у нас Катя молодец. Не понимала, что счастье тишину любит…
Первую сессию Катя сдала на «отлично». На волне успеха и новой свободы она всё чаще бывала на вечеринках, ходила с друзьями в клубы. Родители знали об этом и не переживали: молодость, что в этом такого? Главным было то, что дочь успевает и учиться, и отдыхать.
Потом звонков стало меньше. В выходные Катя приезжала редко, объясняя это учёбой и подработкой. Мать с отцом старались не тревожиться: дети растут, отделяются, строят свою жизнь — всё естественно.
Но постепенно стали просачиваться тревожные слухи. Сын соседей, учившийся на другом факультете того же университета, как‑то обмолвился, что Катя еле‑еле сдала сессию, что её собираются отчислять. Позже другая знакомая девушка шёпотом сказала, что Катя связалась с дурной компанией. Тогда это восприняли как сплетни, но осадок остался.
Поведение дочери тоже изменилось. Она почти перестала звонить сама, на звонки родителей отвечала коротко, торопилась закончить разговор. Домой приезжала раз в пару месяцев, и эти приезды перестали быть радостными. Мать накрывала на стол, стараясь приготовить всё, что Катя любила в детстве, а та лишь равнодушно ковыряла вилкой еду.
— Слишком всё жирное, — отодвигая тарелку, говорила она.
Мать решила, что это просто диета: Катя сильно похудела, стала бледной, угловатой, почти подростковой — а тогда как раз входила в моду болезненная худоба, подиумные «скелетики». Она гнала от себя тревожные мысли, убеждала себя, что дочь просто следит за фигурой.
Отец, наоборот, насторожился.
— С ней что‑то не так, — говорил он. — Это не просто диета.
Он пытался уговорить Катю пройти обследование, съездить в больницу. Та резко отказывалась, срывалась, становилась грубой, раздражительной, словно чужой человек. В её холодности не чувствовалось обычного подросткового протеста — скорее, какая‑то больная отстранённость, которую уже трудно было списать на «взросление».
Родители всё чаще пытались поговорить с дочерью по душам, понять, что с ней происходит. Катя каждый раз словно захлопывала перед ними дверь: становилась колкой, отстранённой и звонила теперь почти исключительно затем, чтобы попросить у отца денег.
Причины называла самые благопристойные:
— Пап, нужно к зубному.
— Пап, у нас дополнительные занятия платные.
— Пап, стипендию задержали…
Отец переводил деньги, не жалея: «Лишь бы училась». Катя рапортовала о сессиях, уверяла, что сдаёт всё «на отлично», иногда, из скромности, упоминала пару «четвёрок». По её словам, она уверенно шла к красному диплому.
Но дети соседей, тоже учившиеся в городе, приносили с собой совсем другие новости.
Говорили, что Катя на пары почти не ходит, ночами пропадает по клубам, крутится вокруг сомнительных парней.
— Завистники, — отмахивались родители. — Красивая, успешная — вот и сплетничают.
— Как же я тогда ждала того дня… — тихо произнесла мать, глядя на фотографию. — Когда наша Катя въедет в деревню на красивой машине, вся такая эффектная, довольная, и пусть все видят, какая она молодец…
Она сжала пальцы так, что побелели костяшки.
— Не дождалась.
Катя просто пропала. Сначала на несколько дней, потом — на неделю, затем прошёл месяц. Телефон молчал. Она не звонила и не отвечала. Такое случалось и раньше, но никогда не длилось так долго.
— Мы едем, — сказал однажды отец, отключив очередной неудачный вызов.
Они отправились в город, к квартире, которую он когда‑то снял для дочери, напротив университета. Формально Катя давно сама оплачивала аренду: отец переводил деньги, а она относила их хозяевам. «Взрослая, самостоятельная», — говорили они знакомым.
Дверь открыла незнакомая девушка и удивлённо прищурилась.
— Попросите, пожалуйста, Катю, — вежливо сказал отец.
— Какую ещё Катю? — искренне удивилась она.
— Девушку, которая здесь живёт. Квартиросъёмщицу.
— Квартиросъёмщица — я, — холодно ответила незнакомка. — Вы, наверное, ошиблись.
— Давно вы здесь живёте? — успел спросить он, прежде чем дверь захлопнулась.
— Полгода, — бросила девушка и закрыла замок.
Родители стояли в коридоре, словно подкошенные.
— Где же тогда та, другая? — только и смогла вымолвить мать.
Следующим пунктом был университет. Может, там хоть что‑то прояснится.
В деканате им сказали коротко:
— Студентка такая действительно числилась. Полгода как отчислена. Неуспеваемость, систематические прогулы.
— Но она же так хорошо начинала… — растерянно произнёс отец.
Ректор только развёл руками:
— Начинала — да. А потом… как будто подменили.
Выйдя из здания, родители присели на лавку. Ноги казались ватными.
— Я ведь перевёл ей деньги, — глухо сказал отец. — Большую сумму. Она сказала, что оплата выросла. Зачем? Что это всё значит?
— Потом разберёмся с деньгами, — отрезала мать. — Сейчас главное — найти ребёнка.
След Кати нашёлся через Свету — ту самую Свету, внучку Акулины, которую недавно видела Ника. Света когда‑то была лучшей подругой их дочери. Девушки учились в разных вузах, но поначалу действительно тесно общались.
Потом, как призналась Света, у Кати появилась новая компания.
— Плохая компания, — сказала она, глядя в сторону.
Сначала были ночные клубы и бесконечные вечеринки. Потом появилось «что‑то ещё».
— Она пробовала всякое, — призналась Света. — И мне предлагала.
Света пыталась вытащить подругу: убеждала, уговаривала, пугала последствиями.
— Бесполезно, — шептала она, утирая слёзы. — Катя считала, что живёт «красиво». Что она модная, стильная, крутая. Ей нравилась эта «взрослая» жизнь. Учёба стала ей не нужна.
— Бедная моя девочка… — прошептала мать, сжимая фотографию так, словно могла удержать прошлое. — Она просто попала не туда. Ей ещё рано было вылетать из гнезда.
Она долго молчала, потом добавила:
— А нас рядом не было.
Катя очень быстро почувствовала вкус свободы и отсутствие какого‑либо контроля. И именно тогда всё окончательно пошло наперекосяк.
— Мы нашли её в больнице, — голос матери чуть дрогнул. — Её забрали прямо с улицы. Еле откачали…
Врач тогда сказал прямо, без обиняков: если Катя не завяжет, в следующий раз её могут уже не спасти. Нужна долгая, серьёзная реабилитация.
Родители взялись за это изо всех сил.
Они брали кредиты, продавали всё, что можно было продать, влезали в долги, лишь бы устроить дочь в хороший реабилитационный центр. Но каждый раз история повторялась:
Катя упиралась, срывалась, тянулась к старой компании. Её манила та яркая, разрушительная жизнь, вкус которой она уже успела попробовать.
Из центров она убегала при первой же возможности, отказывалась выполнять предписания врачей, срывалась на крик и даже могла ударить того, кто пытался ей помочь.
— При таком отношении пациента мы бессильны, — разводили руками специалисты. — Человек сам должен захотеть выбраться.
Катя, казалось, не хотела.
После очередного побега родители разыскивали её по всему городу. Иногда находили в грязных притонах, вытаскивали, почти на руках везли домой — обессиленную, пустую, безразличную. Иногда она всплывала в больницах — с отравлениями, травмами.
А однажды случилось то, к чему они, как ни страшно, были внутренне давно готовы.
— В тот день, казалось, всё налаживается… — мать опустила взгляд. — Почти месяц она жила дома спокойно.
Катя помогала по хозяйству, часами читала в своей комнате, несколько раз просила прощения за прошлое. И делала это так искренне, что у родителей вновь зажглась надежда. Они осторожно начали строить планы, хотя контроль пока не отпускали.
В то утро Катя сказала:
— Мам, съезжу в город, платье себе куплю.
— Давай я с тобой, — предложила мать по привычке.
— Не надо, — улыбнулась дочь. — Я быстро. Прогуляюсь одна.
Отпускать было страшно, но нельзя же всю жизнь стоять над взрослым человеком караулом. Катя уехала.
К обеду мать начала тревожиться.
— Должна была уже вернуться, — бродила она по дому, не находя себе места.
— Да подожди ты, — пытался успокоить её отец. — Автобусы, пробки, магазины…
Но тревога только росла.
Потом выяснилось: в магазин Катя так и не доехала. Она встретилась с кем‑то из прежних «друзей», забрала из шкафа деньги, которые отец откладывал на очередную реабилитацию, и…
— Она лежала прямо посреди улицы, — тихо сказала мать. — Вокруг люди ходили, шарахались… думали, пьяная.
На записи с камеры наблюдения было видно, как прохожие обходили её стороной. Только один парень остановился, присел рядом, набрал номер «скорой».
— Он всё сделал правильно, — сказал врач. — Только поздно уже было.
Ближе к вечеру раздался звонок.
— Нам позвонили из больницы, — продолжила она, делая усилие над собой. — Сказали… что Кати больше нет.
В это не верилось: утром она стояла в прихожей, спокойная, почти счастливая, выбирала, какое платье надеть, а через несколько часов её не стало.
Ника сидела напротив матери и не решалась взглянуть ей в глаза. История о старшей сестре потрясла её до глубины души. Вдруг стало ясно так много:
эта тихая, застывшая печаль в глазах родителей, случайные слёзы матери, которые раньше казались «без причины», и, главное, тот самый чрезмерный контроль — бесконечные «будь осторожна», «позвони, как дойдёшь», «мы за тобой заедем».
Теперь всё складывалось в понятную картину.
— Мы остались одни, — глухо сказала мать. — На пороге старости. Не такие уж старые, конечно… но в том возрасте, когда люди ждут внуков.
Она устало провела ладонью по лицу.
— А у нас… у нас впереди не было ровным счётом ничего.
Родители Кати переживали потерю очень тяжело. Двадцать лет они жили ради одной дочери — и в одно мгновение остались без неё, с опустевшим домом, с фотографиями на полке и с болью, которая никуда не уходила. Именно тогда, спустя годы, в их жизнь вошла Ника.
Мать говорила спокойно, но в каждом слове чувствовалась усталость прожитых лет:
— Мы работали, копили, старались радовать её… Двадцать лет жили только Катей. А потом… Что у нас осталось?
Она на секунду замолчала, подбирая слова:
— Жизнь будто оборвалась. Всё стало таким пустым, бессмысленным.
— У меня тогда резко ухудшилось здоровье, — продолжила она. — Я уже думала, что долго не протяну. Отец испугался, что останется совсем один. Отвёз меня в город, на обследование.
Вердикт врачей оказался неожиданным. Опытный профессор сказал без обходных фраз:
— Вам нужно рожать. Иначе организм просто не выдержит.
Ника, слушая, тихо произнесла:
— Так вот почему появилась я…
— Да, — кивнула мать. — Появилась ты — и жизнь вернулась в наш дом. Мы с отцом снова почувствовали себя нужными, живыми. Мы ни на секунду не забываем про Катю, но именно ты нас спасла.
Ника задумалась. С одной стороны, было трогательно и важно чувствовать себя смыслом жизни для родителей. С другой — страшно от осознания такой ответственности.
«Значит, у меня нет права на ошибку? — мелькнуло в голове. — Я должна всё время быть для них радостью. А как же моя собственная жизнь?»
Она невольно сказала вслух:
— Получается, если бы не та история с Катей, меня бы не было?
— Выходит, что так, — тихо ответила мать.
Это ощущение Ника запомнила надолго: мысль о том, что её вообще могло не существовать, была и пугающей, и странно отрезвляющей.
Они ещё немного листали альбом. Ника не могла оторвать взгляда от лица старшей сестры: яркая, красивая, живая.
«Как с ней могло такое произойти?.. Разве правда нельзя было ничего изменить?» — думала она.
К ним присоединился отец. Он долго всматривался в фотографии Кати: то печально улыбался, то тяжело вздыхал, то машинально гладил Нику по голове, как будто проверяя — вот она, здесь.
В какой‑то момент мать закрыла альбом и убрала его на ту же самую верхнюю полку. Больше Ника его не видела. Слишком больно было родителям смотреть на улыбающееся лицо старшей дочери.
Ника родилась почти через два года после трагедии. К тому времени у многих ровесников её родителей уже были внуки. Историю Кати в деревне знали все, но предпочитали не обсуждать:
— Слишком тяжело.
— Слишком больно.
Родители тоже о ней почти не говорили. Возможно, шептались иногда между собой, но до двенадцати лет Ника не подозревала, что у неё была сестра. Если бы не случайная встреча со Светой у забора, она могла бы ещё долго жить в неведении.
С тех пор Ника росла с чётким внутренним ощущением: она отвечает за спокойствие и счастье родителей.
«Я не имею права их огорчать. Мой долг — защищать их, делать их жизнь легче», — думала она.
Отсюда — никаких поздних гулянок, никаких ночёвок у друзей, никаких разговоров об учёбе в городе.
— Ты так быстро взрослеешь, — как‑то сказала мать, внимательно глядя на неё. — Не пройдёт и пары лет, как тебе захочется вылететь из гнезда. Вы, дети, всегда улетаете. А там мир жестокий, опасный. То, что случилось с Катюшей, это доказывает. Мы снова останемся одни и…
— Нет, я вас не брошу, — твёрдо ответила тогда Ника.
Она не раз замечала, как родители поднимают тему болезней, немощи, одиночества. Иногда даже казалось, что они слегка преувеличивают свои хвороби, будто бы ненароком подчёркивая:
«С нами нельзя надолго расставаться».
Ника не сердилась на них за это. Зная историю Кати, она понимала, насколько глубока их рана и как сильно им страшно потерять ещё и её.
«Что ж, — решила она. — Я никуда и не уйду».
В деревне действительно было тихо и спокойно. Времени на рисование оставалось много. Жизнь складывалась размеренной и предсказуемой. Лишь мысль о будущем поварихи в местной столовой совсем не радовала.
Но Ника привычно сказала себе:
«Ничего. Ко всему можно привыкнуть».
продолжение