Часть 11. Глава 57
Лейтенант Севастьянов, положив трубку спутникового телефона, ещё с минуту постоял в неподвижности, прокручивая в голове инструкции капитана Левченко. «Вежливо и обстоятельно поговорить с матерью доктора Печерской», – мысленно повторил он. С главой семейства, Родионом, было проще – тот человек прямой, резкий, с ним можно поспорить на равных, по-мужски. Но как общаться с Марией? С женщиной, которая потеряла дом и, по сути, всю свою прежнюю жизнь, но держится с удивительным достоинством, лишь изредка позволяя себе всплакнуть в платочек.
Офицер вернулся обратно в дом. Печерский стоял у окна, заложив руки за спину, и с вызовом смотрел на вошедшего. В углу комнаты уже стояли новенький чемодан и большая сумка: Родион явно задумал собирать вещи, но пока не приступил к процессу, ожидая, чем закончится разговор Севастьянова с руководством.
– Ну что, лейтенант, доложил своему начальству? – с напускной суровостью спросил Родион. – Получил инструкции, как удержать нас здесь силой?
– Никак нет, Родион Михайлович, – как можно спокойнее ответил Севастьянов. – Никакой силы. Я поговорил с капитаном Левченко, и у нас к вам большая просьба.
– Ого! Просьба? – Печерский даже повернулся всем корпусом. – Это что-то новенькое. Обычно вы, товарищи военные, приказываете. Ну-ка, ну-ка, излагай свою просьбу.
Вадим перевёл взгляд на Марию, которая остановилась у стола, теребя в руках платочек.
– Мария Семёновна, можно вас на пару слов? Наедине? – спросил лейтенант, стараясь, чтобы голос звучал как можно более просительно и неофициально.
Родион крякнул от удивления. Мария удивлённо подняла брови, но в её взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание.
– Родя, оставь нас ненадолго, – попросила она мужа. – Видишь, человек хочет поговорить.
– А почему наедине? Что за секретность такая?.. – начал было Печерский, но, встретившись с твёрдым взглядом жены, махнул рукой. – Ладно, ладно. Пойду подышу свежим воздухом, пока вы тут тайны разводите. – Он вышел из дома, сердито топоча по доскам пола.
Когда шаги Родиона затихли, Вадим подошёл ближе к Марии. Говорить с этой женщиной, глядя ей в глаза, было непросто. В них читалась не только печаль, но и мудрая, спокойная сила, которая заставляла чувствовать себя не лейтенантом госбезопасности, а провинившимся внуком.
– Садись, Вадим, – Мария указала на стул, а сама опустилась на краешек кровати. – Рассказывай, что за дело такое важное, что Родю пришлось за дверь выставить. Теперь полдня дуться будет, как ребёнок.
Севастьянов присел, положив бейсболку на колено. Он решил не юлить, а говорить прямо, как учил капитан Левченко.
– Мария Семёновна, я вам сейчас скажу кое-что важное, а супруга вашего попросил оставить нас, поскольку он человек горячий и может глупостей наделать. А вы, я знаю, человек рассудительный.
– Ну, попробуй, – усмехнулась Мария. – Я внимательно слушаю.
– Тот человек, из-за которого вас сюда увезли, Руслан Пименов, он недавно сбежал. Ведётся следствие, как это произошло, но суть в другом. Мы его ищем по всему Северо-Западу, но пока безрезультатно. Это очень опасный преступник, Мария Семёновна. Работал в прокуратуре, обучен владению оружием и выполнял для одного высокопоставленного человека, своего покровителя, «грязную работу». Того чиновника давно на свете нет, но остался его сын, Ерофей Деко, он же Ерофей Пулькин…
– Я что-то слышала про Пулькина, – перебила Печерская. – Кажется, он был большой шишкой в прокуратуре, потом его посадили. Громкое дело было, даже по телевизору часто показывали.
– Всё верно. Так вот, Пулькина этого посадили, он умер в тюрьме, а его сын решил отомстить вашей дочери. Персонально до нее добраться он не может, её мы взяли под охрану, угрозы для жизни и здоровья доктора Печерской и её семьи нет. Но вы потому и находитесь здесь, что обеспечивать вашу защиту в Волхове нам очень непросто: слишком много уязвимых моментов.
Мария слушала молча, только пальцы её сильнее сжали платочек.
– Ваш супруг, – продолжил Вадим, – хочет домой. В Волхов. Я его понимаю, я бы тоже на его месте, наверное, так же рвался. Но домой сейчас – это верная смерть. Для вас обоих. Пименов, скорее всего, затаился где-то рядом, ждёт момента, когда вы появитесь. Он знает, что вы рано или поздно захотите вернуться. Там, в городе, его не поймать – там люди, машины, дома, легко затеряться. А здесь – безопасно. Волков бояться – в лес не ходить, но волки двуногие похуже лесных будут.
Мария тяжело вздохнула. Она опустила голову, и Вадим увидел, как по её щеке скатилась слеза. Но всхлипывать она не стала, а лишь промокнула её платочком.
– Боже мой, – прошептала она. – И когда это кончится? Когда мы сможем жить спокойно, радоваться внукам, просто сидеть на лавочке у дома?
– Я не знаю, Мария Семёновна, – честно признался Вадим. – Но мне точно известно другое: если сейчас уедете, вы не просто рискуете своими жизнями. Вы подставите под удар свою дочь и зятя. Ерофею Деко, который его нанял, нужно отомстить доктору Печерской. А что может быть страшнее для человека, чем гибель его родителей? Эллина Родионовна этого не переживёт, а уж как её муж будет себя корить, что жену не уберёг, – страшно подумать.
При упоминании дочери Мария вздрогнула. Эта струна оказалась самой чувствительной.
– Элли… – прошептала она. – Она же мне звонила на днях, голос весёлый, но я-то чувствую, чувствую, мать всё чувствует, что у неё на душе тяжесть. Она за нас переживает, себя изводит. А в её положении это очень вредно и для нее, и для малыша.
– Именно поэтому мы и просим вас, – Вадим подался вперёд, глядя женщине в глаза. – Не ради нас, не ради каких-то там инструкций, а ради дочери. Останьтесь здесь. Хотя бы ненадолго. Пока мы не поймаем преступников. А как это случится, лично отвезу вас в Волхов.
– Было бы куда возвращаться…
– На этот счёт не волнуйтесь, у меня отличная новость: строительство нового дома для вас почти завершено. Будет больше и светлее прежнего.
Мария посмотрела на офицера большими глазами.
– Это где же Элли столько денег?..
– Видимо, были возможности, – улыбнулся Севастьянов. – У нее ведь супруг теперь контр-адмирал, довольствие хорошее получает. Ну, об этом лучше сами дочь расспросите попозже.
Мария долго молчала, глядя в окно на бескрайние сугробы. Вадим затаил дыхание. Он понимал, что сейчас решается судьба не только этой пожилой пары, но и, возможно, успеха всей операции.
Наконец она перевела взгляд на лейтенанта. В её глазах больше не было печали, только твёрдая, спокойная решимость.
– Спасибо, сынок, что сказал правду, – тихо, но твёрдо произнесла она. – Ты правильно сделал, что ко мне пришёл, а не к Роде. Он у меня, конечно, голова, но горячий, его на эмоциях легко взять. А я мать и ради дочери на всё пойду.
Она встала, одёрнула кофточку и подошла к окну, за которым маячила фигура мужа.
– Родя! Заходи, замёрзнешь! – крикнула она, приоткрыв форточку. Потом повернулась к Вадиму: – Иди, я сама с ним поговорю.
Севастьянов, чувствуя невероятное облегчение, натянул бейсболку и вышел из комнаты. В коридоре он столкнулся с раскрасневшимся на морозе Печерским.
– Ну что, лейтенант, нашептал моей жене? – хмыкнул Родион, но в его голосе уже не было прежней воинственности.
– Идите, Родион Михайлович, вас супруга ждёт, – только и сказал Вадим, посторонившись.
Печерский вошёл в комнату и застал супругу стоящей у стола. Чемодан и сумка сиротливо стояли в углу, ожидая своей участи.
– Ну, Маруся, что этот хлопец тебе наплёл? – спросил Родион, подходя к ней. – Ты не бери в голову, это их работа – страхи нагонять, чтобы мы тут сидели тихо, как мыши. А мы с тобой...
– Родя, сядь, – перебила его Мария. Голос её звучал так, как всегда в самые ответственные моменты их долгой совместной жизни – мягко, но с такой стальной ноткой, которая не терпела возражений.
Печерский удивлённо моргнул, но послушно опустился на стул.
– Сядь и послушай меня, – продолжила Мария, присаживаясь напротив. – Ты у меня мужчина умный, я всегда это знала. И смелый. И о доме нашем, конечно, сердце болит. У меня, думаешь, не болит? В каждой половице там душа была. Но, Родя, пойми, дом – это брёвна, кирпичи и доски. А вот если с нашей Элли что случится, если её сердце от боли за нас пострадает, нам никакой новый дом этого не заменит.
Родион нахмурился, хотел что-то возразить, но Мария жестом остановила его.
– Тот бандит, который за нами охотился, он не просто так это сделал. И те люди, которые нас сюда отвезли, не просто так это делают. Они, Родя, не дураки и знают, что делают. Тот человек, Руслан, сбежал. Он где-то там, в Волхове или рядом, и ждёт нас, чтобы довести дело до конца. А мы с тобой, как два наивных пенсионера, хотим прямо в лапы к нему прийти. Ты этого хочешь?
– Да откуда ты знаешь? – попытался возразить Печерский, но голос его звучал уже неуверенно. – Лейтенант наплёл с три короба...
– А если не наплёл? – Мария подалась вперёд, заглядывая мужу в глаза. – Если правда? Ты готов на тот свет отправиться? Я, может, и готова, мне уж седьмой десяток пошёл. А Элли? А зять? А внуки? Ты подумал, каково им будет? Дочка по нам убиваться станет, винить себя, что не уберегла. А ей, если ты помнишь, рожать скоро. Ты этого хочешь, Родион, чтобы она пострадала?
Каждое её слово било точно в цель. Родион сидел, набычившись, теребя в руках шапку. Он был человеком старой закалки, для которого слово «надо» было законом, но слово «нельзя» воспринимал в штыки. Однако сейчас речь шла не о прихоти какого-то начальника, а о самом дорогом.
– Да пойми ты, – уже мягче, почти жалобно сказал он. – Надоело мне тут. Чужой угол, всё не своё. Тоска зелёная. На стенку лезу.
– А мне не надоело? – всплеснула руками Мария. – Я, по-твоему, в раю живу? Я по своему палисаднику с ума схожу, по цветам. По ночам не сплю, всё вспоминаю, как у нас на кухне половицы скрипели, и Элли маленькая по ним босиком шлёпала. Но, Родя, нам сейчас нельзя туда. Нельзя! Хоть ты тресни. Это не тюрьма, а наше спасение. Поживём ещё немного тут, а там, даст Бог, поймают этого Иродa, и поедем. Да, и вот ещё… – и она рассказала новость про строительство дома.
У Печерского дрогнули губы. Он смотрел на жену и видел в ней ту самую девушку, за которой ухаживал полвека назад – такую же красивую, такую же упрямую и такую же родную. Он тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу, будто сгоняя усталость.
– Ох, Маруся, Маруся... – только и сказал он. – Всю жизнь ты меня осаживаешь. И в девяносто четвёртом с этими акциями, и сейчас. Ладно. Уговорила. Остаёмся. И про дом… Поговорю ещё с Элли, спрошу, откуда такие барыши.
Мария облегчённо выдохнула, подошла к мужу и положила руки ему на плечи.
– Вот и умница. Вот и хорошо. А тоску мы с тобой переборем. Вон, Вадим-то, лейтенант, хороший парень, свойский. Будет к нам захаживать, чай пить. Да и природа здесь... Глянь в окно-то, Родя. Красота-то какая неземная! У нас в Волхове такого нет. Чистота, воздух... Сосны вон какие стоят, как свечки. Богом забытое место, а красота какая. Может, оно и к лучшему? Побудем тут, на природе, подышим, силы накопим. К лету, глядишь, и обратно.
Печерский глянул в окно. Солнце уже поднялось выше, и снег на сугробах искрился миллионами алмазных искр. Сосны, укутанные снежными шапками, и правда стояли словно стражи в белых мантиях. Тишина была такая, что, казалось, слышно, как падает снег с ветки. В ней было что-то умиротворяющее, почти сакральное.
– Ладно, – буркнул он, но в голосе уже слышались примирительные нотки. – Чемодан-то убирать, что ли?
– Оставь, – улыбнулась Мария. –Будет стоять, как напоминание, что мы тут временно. А сами пойдём чай пить с мёдом.
Родион поднялся, подошёл к чемодану, потрогал его за ручку, словно прощаясь с мечтой о доме, и махнул рукой.
– Эх, была не была! Пошли чаёвничать. И лейтенанта этого кликни. Пусть тоже идёт. Раз уж он теперь у нас за главного по развлечениям, пусть докладывает, как там наши героические органы этого злодея ловят.
Мария согласно кивнула и вышла в коридор. Открыла дверь и позвала Севастьянова, который прогуливался туда-сюда возле крыльца.
– Вадим, проходи, – позвала его Мария. – Чай пить будем. Родион приглашает.
Севастьянов почувствовал, как с души свалился огромный камень. Он улыбнулся.
– С превеликим удовольствием, Мария Семёновна! А у меня и гостинец есть. Шоколадка, вчера в вертолёте привезли, забыл отдать.
– Ох, баловник ты, Вадим, – покачала головой Мария, но в глазах её заплясали тёплые искорки. – Проходи. С шоколадкой-то оно веселее.
Через полчаса на кухне, в облаках пара от горячего чая, царила атмосфера уюта и покоя. Родион, размякнув, рассказывал Вадиму про свои рыбацкие похождения на Волхове, про то, как они с Марусей познакомились, как дом строили. Мария подкладывала лейтенанту то пирожок, то ватрушку.
Лейтенант слушал, кивал, улыбался и чувствовал себя так, словно он не на задании, а в гостях у собственных бабушки и дедушки в той самой деревне, по которой иногда тосковал. Где пахнет сеном и парным молоком, где половицы скрипят под ногами, а за окном – бескрайние поля.
После он достал телефон, набрал короткое сообщение Левченко: «Задача выполнена. Остаются. Мария Семёновна – огромный молодец». Через минуту пришёл ответ: «Отлично, лейтенант. Продолжайте».
Вечером того же дня Печерские сидели в своей комнате. Родион, надев очки, читал какую-то старую книгу, а Мария вязала. Спицы мерно постукивали, создавая ритм, под который хорошо думалось.
– Марусь, – неожиданно позвал Родион, отрываясь от книги.
– Аюшки?
– А ты правда думаешь, что мы правильно сделали, что остались?
Печерская отложила вязание и посмотрела на мужа.
– Родя, я в одном уверена: правильно – это когда дети твои спокойны и живы. А остальное... Остальное приложится. Как думаешь, долго нам ещё тут куковать?
– Кто ж его знает, – вздохнул Печерский. – Лейтенант говорит, ищут. Может, неделя, может, месяц. Может, и дольше.
– Ну, значит, будем жить дальше, – твёрдо сказала Мария. – На то мы и люди. Вон, посмотри, какие звёзды сегодня на небе. У нас в городе таких не видно. Красотища-то какая! Господь, видать, нас с тобой пожалел, показал, что есть на свете места, где можно душой отдохнуть. Пусть и не по своей воле.
Родион подошёл к окну, раздвинул шторы. Высокое, чернильно-чёрное небо было густо усыпано звёздами, которые, казалось, висели так низко, что до них можно было дотянуться рукой. Где-то далеко-далеко завыл волк. Ему ответил другой. Но в этом вое не было ничего пугающего, скорее – дикая, первозданная красота.
– Ишь ты, перекликаются, – задумчиво сказал Печерский. – А мы с тобой, Маруся, как два старых медведя, в берлоге отсиживаемся.
– Ничего, Родя, – Мария подошла и встала рядом, положив голову ему на плечо. – Пересидим. Не такие бури переживали. А там, глядишь, и лето придёт.