Часть 11. Глава 58
Валя очнулась на третьи сутки. Не то чтобы она спала всё это время – сон приходил урыв-ками, тяжелый, без сновидений, а потом снова отступал, оставляя её лежать с открытыми глазами, глядя в потолок. Палата, куда её определили после того, как броневик довез её обратно до госпи-таля, почти ничем (разве что была одноместной) не отличалась от любой другой в этом корпусе: стены, тумбочка, табурет, запах хлорки и лекарств, который въелся здесь намертво и не выветри-вался даже сквозь приоткрытую форточку.
Первые два дня Парфёнова вообще не могла заставить себя пошевелиться. Лежала под оде-ялом, отворачиваясь к стене, когда заходили медработники, и только молча глотала успокоитель-ные таблетки, которые ей приносили. Есть не хотелось совершенно – суп, оставленный на тум-бочке, остывал и покрывался желтоватой плёнкой, потом его уносили. Разве что пить могла и по-рой брала хлеб, отрывала по маленькому кусочку и жевала.
На третьи сутки Валя села на кровати. Голова кружилась, когда она опустила ноги на хо-лодный линолеум, но удержалась, ухватившись за спинку кровати. Встала. Сделала шаг, второй. Тело слушалось, хотя мышцы затекли от долгого лежания, и каждый шаг отдавался непривычной тяжестью в ногах.
Медсестра подошла к маленькому зеркалу, висевшему над раковиной, и посмотрела на себя. Бледное лицо, запавшие глаза, темные круги под ними, губы потрескались. Провела ладонью по волосам, собрала их в узел на затылке. Умылась ледяной водой. Поправила больничную пижаму, в которую её переодели, – форму, в которой она была во время поездки в серую зону, утилизиро-вали.
Она закрыла глаза на секунду, и перед внутренним взором снова вспыхнул тот день. Чёр-ное поле. Дрон. Взрыв, который её оглушил. Следователь Багрицкий привёз её туда, чтобы она увидела место, где погибла её медбригада. Он хотел, чтобы она призналась в предательстве и ра-боте на противника. По иронии судьбы, вражеский дрон поставил жирную точку в его биографии.
Парфёнова открыла глаза, глубоко вдохнула и выдохнула. Сейчас не время. Надела халат, нашла кроксы, которые кто-то предусмотрительно поставил у кровати, и вышла в коридор. Шла медленно, держась за стену, потому что голова всё еще кружилась. Мимо проплывали двери палат, постукивали колесами каталки, кто-то окликнул её по имени – она не обернулась. Ей нужно было к Романцову.
Кабинет начальника госпиталя находился в административном корпусе, и пока Парфёнова туда через внутренний двор, порывистый мартовский ветер трепал больничный халат, и она впервые за три дня почувствовала, что холод способен пробирать до костей. Раньше она этого не замечала. Вскоре, миновав помощника, который приветствовал её улыбкой, постучала в дверь, не дожидаясь ответа, толкнула её и вошла.
Полковник Романцов сидел за столом, склонившись над бумагами, и когда поднял голову и увидел медсестру, в его глазах мелькнуло что-то – удивление, облегчение, может быть, даже ра-дость. Но он быстро взял себя в руки, откинулся на спинку стула.
– Валечка, – сказал он негромко. – Выглядишь… лучше, чем я ожидал.
– Товарищ полковник, – медсестра выпрямилась, хотя сил на это почти не осталось. – Раз-решите обратиться.
– Обращайся, конечно.
– Разрешите мне воспользоваться спутниковым телефоном. Хочу связаться с семьей. Очень давно с ними не общалась.
Романцов посмотрел на неё внимательно, изучающе. Врач высшей категории, он видел па-циентов в разных состояниях, и сейчас перед ним была не просто старший сержант медицинской службы, а человек, который три дня назад своими глазами увидел смерть, пережил сильнейший стресс и теперь каким-то чудом мог стоять на ногах.
Олег Иванович мог бы спросить, готова ли она к общению с близкими. Мог предложить подождать еще день, пока окончательно не придёт в себя (военврач Соболев ему доложил, что у Вали почти шоковое состояние). Но увидел этот взгляд – собранный, спокойный, без той стек-лянной пустоты, которая была в первый день, когда её привезли на броневике и санитары бук-вально выгружали её из машины, потому что она не могла идти сама.
– Садись, Валечка, – ласково сказал Романцов, поднимаясь из-за стола. Он подошёл к сей-фу, раскрыл его, положил перед медсестрой аппарат.
– Номер помнишь?
– Конечно.
Полковник кивнул, взял с вешалки куртку, накинул на плечи и вышел из кабинета, при-творив за собой дверь.
Валя осталась одна. Телефон лежал на краю стола – спутниковая трубка, массивная, с тол-стой антенной, военная связь, надежная, какой бывает только здесь, где обычная сотовая сеть не ловит десятки километров. Она села в кресло, которое только что занимал Романцов, и несколько секунд просто смотрела на аппарат, собираясь с мыслями. Потом взяла трубку, набрала домашний номер. Тот самый номер, который знала наизусть с детства, и он менялся только однажды, когда они переехали в новую квартиру, но даже тогда цифры легли в память так же прочно, как первые три аккорда любимой песни.
Длинные гудки. Потом щелчок, и голос – старческий, чуть дребезжащий, но такой родной, что у Вали перехватило горло.
– Алло?
– Мамочка, это я.
Пауза. В трубке послышалось частое дыхание, потом всхлип, который пожилая женщина тут же подавила.
– Валюша... Дочка...
– Мамочка, не плачь. Всё хорошо, слышишь? Всё хорошо.
– Мы ждали, когда ты позвонишь. Тимур каждый день спрашивает. Я… мы страшно за те-бя волновались.
– Я знаю, мама. Прости, что долго не выходила на связь. Здесь просто... работы много. – Валя говорила ровно, размеренно, как учила себя общаться в таких разговорах уже давно. – У ме-ня всё нормально. Работаю. Ем хорошо, сплю нормально. Не волнуйтесь вы за меня.
– Как не волноваться? – голос матери дрогнул. – По телевизору показывают, что там тво-рится. Я каждую ночь не сплю, всё думаю...
– Мама, выключи телевизор. – Валя сказала это мягко. – Я же сказала, у меня всё хорошо. Жива, здорова. Работаю в госпитале, в операционной. Всё как обычно.
Она врала. Не только про работу, но и про всё остальное. Но мать не нужно было знать про эвакуационный взвод, про попадание ко врагу и обмен, про Клима Андреевича, который пытался добиться от нее признания в предательстве. Матери достаточно было слышать голос дочери, знать, что она дышит и говорит.
– Тимурка дома? – спросила Валя.
– Здесь он. В школе уже отучился, уроки делает. Сейчас позову, – трубка ненадолго замол-чала, и Валя слышала, как мама зовет внука, как шаркают тапки по полу, как Тимур бежит к теле-фону, а мать шепчет ему: «Мама звонит, поговори».
– Мам! Привет!
Голос сына – звонкий, еще детский, но с той ноткой взрослости, которая появилась у него в последний год. Она заметила это ещё во время прошлого разговора, а теперь снова услышала. Восемь лет – это уже почти взрослый.
– Тимурка, привет, мой хороший.
– Мам, а когда ты приедешь? – спросил он без предисловий, как умеют спрашивать только дети – напрямую, без обиняков.
Валя закрыла глаза. По сердцу прошлась теплая волна. Последний раз сын на нее сильно обиделся из-за того, что она сказала о том, как останется в армии еще на некоторое время. Теперь обида была в прошлом.
– Скоро, Тимур. Совсем скоро.
– Ты в прошлый раз тоже так сказала.
– Я помню. Но теперь правда скоро.
Она услышала, как сын вздохнул – так вздыхают взрослые, когда хотят сказать что-то важ-ное, но не знают, как подобрать слова.
– А как у тебя дела в школе? – спросила Валя, чтобы сменить тему. – Как успехи?
– Нормально, – сказал Тимур. – Четверки и пятерки. По математике контрольную на пять написал.
– Молодец! А по русскому?
– По русскому четыре. Сочинение. Я про лето написал.
– Про лето?
– Ну да. Как мы с тобой на речку ходили. Ты меня ещё плавать учила. И как мы мороженое ели, – его голос стал тише. – Учительница сказала, что хорошо написал. Только ошибок много.
Валя прикусила губу. Она чувствовала, как к глазам подступает влага, и заставляла себя держаться.
– Ты молодец, Тимурка. Я тобой горжусь.
– Мам, а ты там правда... ты правда скоро приедешь?
– Правда, – она сглотнула комок, стоявший в горле. – Мне осталось служить меньше года. Контракт заканчивается. Продлевать я его не буду.
– То есть ты... ты вернешься?
– Вернусь, Тимур. Домой вернусь. Я обещаю.
В трубке повисла пауза, и Валя знала, что сейчас сын обдумывает услышанное. Он уже умел обдумывать, её мальчик. Слишком рано научился.
– А бабушке можно сказать? – спросил он наконец.
– Скажи. Я ей потом сама еще позвоню, но ты скажи.
– Хорошо. Мам, я тебя люблю.
– И я тебя люблю, Тимурка. Больше всех на свете.
Она услышала, как он передает трубку обратно бабушке, как они переговариваются впол-голоса, и когда мать снова заговорила, в ее голосе было меньше тревоги – может быть, потому что она уже услышала слова про контракт и возвращение, а может, потому что просто услышала го-лос дочери и этого было достаточно.
– Мам, – сказала Валя. – Как твое здоровье?
– Да что мне сделается, – привычно отмахнулась мать. – Давление, конечно, скачет, но я таблетки пью. Врач говорила, что в моем возрасте это нормально.
– Ты за давлением следи. И за сердцем. Я тебе говорила, не пропускай прием препаратов.
– Слушаюсь, товарищ старший сержант, – усмехнулась мать, и от этой усмешки Вале стало тепло, как будто на секунду она вернулась домой, села на кухне, пьет чай с малиновым вареньем, а за окном шумит старый клен.
– Мамочка, мне пора, – сказала Валя, хотя могла бы говорить еще час, два, целый день. – Я позвоню, как только получится. Ты береги себя и Тимура.
– Дочка... – Голос матери снова дрогнул. – Ты там тоже береги себя. Пожалуйста.
– Я очень стараюсь, мам. Всё будет хорошо. Люблю вас. Пока.
Она нажала отбой и еще несколько секунд сидела, глядя на телефон, положив на него руку, словно пыталась удержать тепло голосов, которые только что слышала. Тимур. Мама. Дом. Слова, которые держали её на этой земле крепче любых якорей.
Потом она поднялась, одернула халат, который всё еще был на ней, и вышла в коридор. Романцов стоял у окна, спиной к ней, и смотрел куда-то во двор. Услышав шаги, обернулся. На лице его не было обычной командирской непроницаемости – скорее, терпеливое ожидание.
– Поговорила? – спросил он.
– Да, товарищ полковник. Спасибо.
– Как дома?
– Нормально. Ждут.
Она помолчала секунду, собираясь с духом. То, что собиралась сказать сейчас, давалось ей труднее, чем разговор с матерью. Труднее, чем даже тот разговор с собой в палате, когда она ре-шила, что должна встать с кровати.
– Товарищ полковник, – сказала она. – Разрешите обратиться с глазу на глаз.
Романцов посмотрел на неё внимательно, кивнул и жестом пригласил обратно в кабинет. Он вошел следом, закрыл за собой дверь и встал напротив, скрестив руки на груди.
– Слушаю внимательно.
Валя стояла перед ним, чувствуя, как колотится сердце, но голос держала твердо.
– Товарищ полковник, я хочу попросить... вернуть меня обратно в госпиталь. На постоян-ную основу.
Романцов не перебивал, только смотрел на неё.
– Не могу больше работать в эвакуационном взводе, – сказала Валя, и слова эти дались ей с трудом, но выговорила их. – Я уже похоронила своих коллег из двух бригад, – она подняла на Олега Ивановича глаза. – Третий раз судьба не выдаст мне счастливого билетика. Я это понимаю. Не трушу, товарищ полковник, просто… хочу жить. Ради сына и матери. Я нужна им живая.
Она замолчала. Сказано.
Романцов стоял неподвижно несколько секунд, и Валя уже приготовилась услышать что-то про воинский долг, про то, что страна ждет, про то, что медики на передовой нужнее. Но он вздохнул – тяжело, по-человечески – и сказал:
– Валентина, я врач и понимаю, что значит это состояние. Скажу тебе так: опытные меди-ки нам нужны везде. В том числе и здесь, в госпитале. Если ты готова работать – я только благо-дарен, что решила остаться. Поверь, это не трусость. Это... разумность. И она нам тоже нужна.
Валя выдохнула – так, что плечи опустились.
– Спасибо, товарищ полковник.
– Не за что, – он сел за стол, открыл какой-то журнал, сделал пометку. – Но тебе нужно бу-дет переговорить со своим командиром. Чтобы не держал обиды.
– Понимаю. Поговорю, конечно.
Романцов кивнул и нажал кнопку селектора.
– Свиридов, зайди.
Через пару мгновений в дверь вошел помощник.
– Свяжись с эвакуационным взводом, в котором числится Парфёнова, – распорядился Ро-манцов. – Пригласи командира. Скажи, что нам с Валентиной надо с ним пообщаться.
– Есть, – Свиридов вышел.
Ждать пришлось минут десять. Валя сидела на стуле у стены, сцепив пальцы в замок, и смотрела на карту боевых действий. В голове прокручивала слова, которые скажет Доку. Он был хорошим командиром. Справедливым. И он не заслуживал того, чтобы его бросали просто так.
Сержант вернулся, кивнул:
– Связь есть. Командир взвода на линии.
Валя подошла к стоящему на столе телефону, взяла трубку.
– Док? – сказала она в трубку. – Это Парфенова.
Голос Дока был хриплым, и говорил он всегда отрывисто, по-военному.
– Слышу. Ты как?
– Жива.
– Это хорошо. А то мне тут передали... в общем, слышал про твои приключения. Не ранена? Точно в порядке?
– Не совсем, – призналась Валя. Она знала, что с Доком можно быть честной. Он не из тех, кто будет жалеть или уговаривать. – Док, я… не вернусь во взвод.
На том конце повисла тишина. Валя ждала, слушая, как потрескивает эфир.
– Понял, – сказал Док наконец. – Насовсем?
– Насовсем. Остаюсь в госпитале.
– Романцов разрешил?
– Разрешил.
Док коротко вздохнул.
– Валя, ты знаешь, что я тебя держать не стану. Если решила – значит, решила. Только ска-жи мне честно: это из-за того, что случилось?
Валя закусила губу.
– И из-за этого тоже. Я больше не могу, Док. Двух бригад лишилась. Не хочу, чтобы меня в мешке отправили. У меня сын. Мать. Я им нужна.
– Понимаю, – сказал Док, и в его голосе не было осуждения. Только усталость. Та самая, которую она слышала в его голосе каждый раз, когда они возвращались после тяжелого выезда. – Ты хорошая медсестра, Валя. Лучшая, которая у меня была. Но если ты не можешь – значит, не можешь. Я не в обиде.
– Док, я...
– Не надо, – он перебил её, но мягко. – Ты свое отслужила. С лихвой. Оставайся в госпита-ле, работай. Там тоже фронт. И если честно... я за тебя рад. Что ты решилась. Потому что если бы ты вернулась, а внутри у тебя всё сжалось... ты бы не вытянула. А я не хочу терять хороших лю-дей. Я их и так уже...
Он не договорил. И не нужно было.
– Спасибо, Док, – сказала Валя тихо.
– Не за что. Удачи, Валя.
– Спасибо!
– Ну всё. Работай. И держись там.
Связь прервалась. Валя положила трубку и некоторое время сидела неподвижно, глядя в стену. Разговор с Доком прошел легче, чем она ожидала. Или тяжелее – она не могла разобрать. Внутри было пусто и одновременно полно, как перед операцией, когда волнение уже отпустило, и осталась только собранность.
Она поблагодарила Романцова и вышла из кабинета. Обратно шла увереннее, чем прежде. Ноги не подкашивались, голова не кружилась. Она двигалась и чувствовала, как возвращается к жизни – медленно, по миллиметру. Вскоре остановилась напротив кабинета завотделением. По-стучала. Услышав приглашение войти, раскрыла дверь.
За столом, склонившись над историей болезни, сидел военврач Соболев. Он не сразу под-нял голову – дописывал что-то в карте. Валя остановилась напротив, глядя на него, и впервые за три дня почувствовала, что губы сами собой складываются в улыбку.
– Товарищ майор, – сказала она, и голос её прозвучал ровно, по-уставному, хотя внутри всё дрожало. – Старший сержант медслужбы Парфёнова прибыла по месту службы.
Соболев поднял голову. Увидел её. Ручка выпала из пальцев и стукнула по столу. На его лице отразилось столько всего сразу – удивление, неверие, облегчение, – что Валя на секунду ис-пугалась, не сделала ли она что-то не так. Но военврач вышел из-за стола, обошел его быстрым шагом, и медсестра не успела ничего сказать, потому что Дмитрий обнял её и прижал к себе.
Это было не по уставу. Не по субординации. Военврач, майор, обнимает старшего сержан-та в ординаторской, где в любую минуту может кто-то войти. Но он обнимал, и она чувствовала, как его руки – хирурга, уверенные, сильные – сжимают её плечи, и как он часто дышит.
– Валюша, – сказал Соболев, отстраняясь. Он смотрел на неё в упор. – Это правда? Ты вер-нулась? Насовсем?
– Насовсем, товарищ майор, – она выдержала его взгляд, хотя было трудно. – Романцов разрешил. Док не обижается.
Соболев широко улыбнулся.
– Это очень хорошая новость, – сказал он. – Очень!