***
***
Все же одним вечером встретились на улице Маша и Прохор.
Дело было на закате, когда солнце уже золотило только самые макушки деревьев, а по улицам потянулись длинные тени. Маша возвращалась от бабки Марфы: ходила за травами, короб за спиной тяжелел сушёными пучками, в руках несла берестяной туесок с каким-то особенным снадобьем. Шла Маша не спеша, радуясь вечерней прохладе после душного дня и думала о своём.
И тут, прямо перед нею, из-за угла крайней избы, вывернулся Прохор.
Пьяный, как всегда. Шатался он, цеплялся руками за плетни, мутные глаза блуждали по сторонам, не видя ничего, кроме собственного хмельного марева. Увидел Машу и остановился, замер, будто наткнулся на невидимую стену.
— А ну, дочка, постой, — просипел он, растягивая губы в пьяной ухмылке.
Маша отступила сразу. Не побежала, нет, бежать было нельзя, показать страх, значит, отдать себя ему на растерзание. Просто шагнула назад, потом ещё, оказавшись на безопасном расстоянии, выпрямилась, глядя на него в упор.
— Что надо? — спросила коротко, жёстко, и голос её, чистый и твёрдый, резанул вечернюю тишину, как нож.
И тут случилось странное.
Прохор смотрел на неё, и вдруг глаза его изменились, мутная пелена спала, уступив место чему-то другому: узнаванию, боли, обиде, такой давней и глубокой, что она, казалось, никогда не заживёт. Он смотрел на Машу и видел не её.
— Катька... — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Катерина... ты... вернулась?
Он видел не дочь, не Машу, перед ним стояла его первая жена, та, которую он когда-то любил, а потом, после её смерти, запил, озлобился, потерял себя. Та, что ушла, оставила его одного с ребёнком, с домом, с жизнью, которую он не умел и не хотел строить сам. В мутном сознании Прохора, залитом хмелем, перемешалось всё: годы, лица, смерть и жизнь.
И такая обида навалилась на него, такая чёрная, беспросветная тоска, что он взвыл, как раненый зверь.
— Катька, — заорал он, бросаясь вперёд. — Ушла, бросила меня одного! А я... а я...
Одним прыжком, неожиданно резвым для его вечно пьяного тела, он сократил расстояние, вцепился в Машу, схватил за руку, дёрнул на себя. Другой рукой рванул сарафан на ней — тонкая ткань затрещала, обнажив плечо.
— Катька, — хрипел он, таща девочку куда-то в сторону, в проулок, — ты мне за всё заплатишь, за всё: за то, что ушла, за то, что оставила, за дочь, за жизнь мою пропащую.
Маша не стала молчать, закричала громко, во весь голос, так, как её никогда в жизни не учили кричать, но страх и гнев сами вырвали этот крик из груди.
— Пусти, — кричала она, вырываясь. — Пусти, не тронь, я не Катька, я Маша, дочь твоя. Пусти, гад!
Но Прохор не слышал, тащил её, сжимая запястье до синяков, и в глазах его горело безумие.
Крик Маши разорвал вечернюю тишину, как вспышка молнии. Из ближайших дворов высыпали люди. Мужики, кто с топором, кто с вилами, бабы с коромыслами: все, кто был поблизости, бросились на шум.
— Стой, куда прёшь, ирод.
— Отпусти девку, пьянь подзаборная.
— Вяжи его, мужики, пока не натворил дел.
Несколько человек налетели на Прохора, схватили за руки, за плечи, вырвали из его цепких пальцев перепуганную, бледную Машу. Прохор зарычал, забился, пытаясь вырваться, но мужики держали крепко.
— Катька, — орал он, не переставая, брызгая слюной и вращая белками. — Это она во всём виновата, ведьма! Ушла, бросила, а теперь вернулась.
— Очумел, Прохор? — рявкнул кто-то из мужиков, заламывая ему руки за спину. — Какая Катька? Это ж Машка, дочь твоя, что у Варвары живёт.
Но Прохор не слышал. Он рвался, выкручивался, выл и проклинал, называя Машу именем давно умершей жены, обвиняя её во всех своих бедах: в том, что жизнь не задалась, что дом развалился, что руки трясутся, что медовуха не впрок, что всё пропало.
— Ты! Ты во всём виновата, — кричал он, глядя на Машу безумными глазами. — Из-за тебя я такой стал. Вернись, гадина, я тебе покажу.
Тут из толпы вылетела Дуська: растрёпанная, злая, в одном исподнем, выскочила, видно, прямо с печи, услышав шум. Увидела мужа в руках мужиков, увидела Машу и взвизгнула, как кошка, бросаясь на неё с кулаками.
— Это ты! Ты, ведьма, на мужа моего порчу навела, из-за тебя он пьёт! Из-за тебя всё!
Но бабы не дали Машу в обиду, вмиг обступили Дуську, перехватили руки, оттащили в сторону. Кто-то даже залепил оплеуху для острастки.
— Цыц, д у р а! — прикрикнули на неё. — Не видишь, что ли, мужик твой белены объелся? Чего на девку кидаешься?
Дуська повизгивала, вырывалась, но её держали крепко.
И тут подоспели свои.
Варвара прибежала первой, услышала крик Маши через всю деревню, сердцем почуяла беду. Летела, не чуя ног, платок сбился на плечи, лицо белое, глаза горят. За ней, широко шагая, спешил Глеб - огромный, мрачный, с кулаками, сжатыми так, что костяшки побелели.
Шум, гам, крики, всё смешалось в один сплошной гул. Мужики держали Прохора, который всё ещё вырывался и выкрикивал проклятия. Бабы оттаскивали визжащую Дуську. Сбегались новые люди, спрашивали, что случилось, переговаривались, крестились.
А Варвара уже была рядом с Машей, обнимала её, заслоняла собой, и в глазах её горела такая ярость, что любой, кто посмел бы подойти, отшатнулся бы.