***
***
И вдруг, когда шум и гам достигли предела, когда голоса смешались в сплошной разноголосый гул, а Прохор всё ещё рвался из рук державших его мужиков, выкрикивая бессвязные проклятия, — раздался тихий старческий голос.
Он не был громким, вообще едва пробивался сквозь толчею и крики, но каждое слово, сказанное этим голосом, упало в тишину, которая вдруг наступила сама собой, будто по волшебству.
— А ну, тихо все.
И всё замерло.
Люди застыли, кто на полуслове, кто с поднятой рукой. Даже ветер, казалось, перестал шевелить листву на деревьях. Тишина опустилась на улицу плотной, осязаемой пеленой.
Из сумерек, из сгущающихся теней, тяжело опираясь на клюку, вышла бабка Марфа. Чёрный платок надвинут на самые глаза, сгорбленная спина, сухая, как коряга, рука, сжимающая суковатый посох. Она шла медленно, но каждый стук клюки о землю отдавался в груди у каждого, кто это слышал, глухо, весомо, неотвратимо.
— Тук. Тук. Тук.
Марфа подошла к Прохору. Тот всё ещё висел в руках мужиков, обессиленный, но всё ещё бормочущий, всё ещё с безуминкой в глазах. Марфа подняла голову, и из-под платка блеснули глаза - тёмные, бездонные, страшные в своей древней мудрости.
Она посмотрела ему прямо в глаза.
И Прохор обмяк мгновенно, как тряпичная кукла, из которой выпустили воздух. Голова его упала на грудь, руки повисли плетьми, бормотание прекратилось. Он стоял, но уже не жил — так, тело, оболочка, из которой ушло всё, что делало его человеком.
Марфа перевела взгляд на Дуську. Та, всё ещё удерживаемая бабами, дёрнулась, попыталась вырваться, но взгляд старухи пригвоздил её к месту.
Марфа подошла ближе. Остановилась в двух шагах. Смотрела долго, молча, и от этого молчания Дуське становилось всё холоднее, всё страшнее, будто сама смерть заглядывала ей в душу.
— Что, Дуся, — заговорила наконец Марфа, и голос её, тихий и сухой, как шелест прошлогодних листьев, разнёсся в мёртвой тишине отчётливо, будто гром. — Не говорила тебе твоя бабка? Не наказывала? Нельзя много отвара давать мужчине, чтобы привязать к себе. Силу и разум он теряет понемногу. Сначала — чуть-чуть, потом — больше, а потом и вовсе не остаётся ничего, кроме оболочки. А ты?
Дуська побелела. Губы её задрожали, но она молчала, только смотрела на старуху расширившимися от ужаса глазами.
— Ты постоянно его опаивала, — продолжала Марфа. — Я вижу. Я всё вижу. Крепок Прохор был, силён, долго держался. Да только не выдержала его душа, сломалась, а на сердце у тебя, Дуся, тьма, злоба и кровь.
Она сделала ещё шаг, приблизившись вплотную.
— Не ты ли Катерину извела? Говори!
И Дуська заговорила.
Слова полились из неё сами, будто кто-то развязал ей язык, будто плотина рухнула, и всё, что годами копилось в душе, хлынуло наружу мутным, грязным потоком.
— Я... я только отвар готовила... — забормотала она, трясясь мелкой дрожью. — Травы давала, а Прохор... он сам... сам жене подливал, Катьке, чтобы смирнее была, не перечила. А она в тягости была и не выдержала, не смогла родить, померла. И дитя померло, а я... я не хотела... я только...
Она замолчала, всхлипывая и закрывая лицо руками.
Толпа ахнула. Кто-то перекрестился, кто-то отшатнулся, кто-то зашептал молитвы. Две души — мать и нерождённое дитя — встали между живыми в тот миг, невидимые, но ощутимые, как холодный ветер.
Марфа слушала, не перебивая, а когда Дуська замолчала, покачала головой.
— Убила ты и жену его, и ребёнка, две души загубила. Зря тебя бабка твоя учить начинала, не рассмотрела вовремя чёрную душу, а когда рассмотрела - поздно было. Ты уже взяла своё. И не остановилась бы.
Дуська завыла: тонко, жалобно, как собака, которой перебили лапу.
И тут случилось то, от чего у всех, кто это видел, волосы зашевелились на голове.
Бабка Марфа вдруг выпрямилась.
Медленно, с хрустом, будто распрямлялось само время. Сгорбленная спина исчезла, плечи расправились, голова поднялась. Чёрный платок упал с головы, открыв длинные русые волосы, тяжёлой косой упавшие на спину. Лицо разгладилось, стало молодым, прекрасным, с тонкими чертами и кожей, светящейся изнутри.
И глаза.
Глаза горели ярким зелёным огнём: тем самым, что Варвара когда-то видела мельком, в избе, у лавки с Машей, тем самым, что светился в чаще лесной, на тропе, тем самым, что был древнее этого мира, этой веры, этих людей.
— Берегиня... — пронёсся по толпе благоговейный шёпот. И снова стало тихо, так тихо, что слышно было, как бьются испуганные сердца.
Она стояла перед ними - не Марфа, не старуха, а сама лесная мать, хранительница, та, кого боялись и чтили, кому молились в старые времена и кого поминали шёпотом в новые. Высокая, статная, в белом, светящемся одеянии, с зелёными глазами, в которых плескалась сама вечность.
Она обвела взглядом толпу. И каждому показалось, что этот взгляд пронзил его насквозь, увидел все тайные мысли, все грехи, все страхи, всё, что прячется в самых тёмных углах души.
— Моё решение таково, — сказала она, и голос её звучал теперь не сухим старческим шёпотом, а чисто, звонко, как лесной ручей. — Прохор уже не жилец, нет в нём больше разума, одна пустота. Будет он Катьку искать, на людей кидаться, пока кого не порешит, а душа его и так уже на краю.
Она посмотрела на Прохора. Тот стоял, невидяще глядя перед собой, и даже не замечал, что происходит. Берегиня подняла руку, сжала пальцы в кулак.
И Прохор упал: без звука, без крика, просто осел на землю, как подкошенный. Сердце его остановилось в одно мгновение, легко, почти незаметно для него самого, только вздох вырвался из груди - и всё. Душа его, наконец, освободилась от тела, которое давно уже было ей не в радость, и устремилась туда, где, может быть, ждала её та, которую он когда-то любил и потерял.
Люди ахнули, попятились. Кто-то вскрикнул, кто-то зажмурился, но Берегиня уже повернулась к Дуське.
— Теперь ты, — сказала она.
Чёрное облако окутало Дуську — плотное, вязкое, как смола. Оно обволокло её всю, проникло внутрь, сжалось вокруг сердца. Дуська захрипела, схватилась за грудь, упала на колени.
— Забудешь ты все травы и знания, — голос Берегини звучал ровно, без жалости, но и без злорадства. — Всё, чему учила тебя бабка, уйдёт. Останется только то, что ты нажила сама — злоба, тьма, кровь. И будут они глодать тебя изнутри, как болезнь: спать не дадут, в покое не оставят. Будут грызть, пока не избавишься от злобы. Избавишься - выздоровеешь, нет - сама себя изведешь.
Дуська завыла, забилась в руках у баб, но те с ужасом отшатнулись, отпустили её. Она так и осталась стоять на коленях посреди улицы: чёрная, страшная, с лицом, искажённым болью и ужасом.
Берегиня перевела взгляд на толпу. И снова каждый почувствовал, как свет пронзает его насквозь, видит все тайны, все грехи, всё сокровенное.
— Теперь дитя, — сказала она. — Ребёнок Прохора и Дарьи, мальчик: светлый, хороший, не виноватый ни в чём.
Она обвела глазами стоящих. Взгляд её остановился на одной семейной паре — Григории и Анне. Лет шесть как женаты, а детей всё не было. Стояли они, прижавшись друг к другу, и в глазах их была такая тоска, такая жажда, что Берегиня, даже не спрашивая, всё поняла.
— Вы себе его возьмёте, — сказала она. — Будет он вам хорошим сыном, а вы ему родителями, пусть не по крови, но по духу. Согласны?
Григорий и Анна переглянулись. И в один миг, не сговариваясь, рухнули на колени, поклонились в пояс.
— Благодарствуем, матушка Берегиня, — сказали они в один голос, и слёзы текли по их щекам, слёзы благодарности, счастья, надежды. — Век тебя помнить будем, век молиться.
— Не надо, — покачала головой Берегиня. — Друг друга любите, дитя растите, добрыми будьте.
Она повернулась, оглядела всех: каждого, кто стоял на этой улице, кто видел это чудо, кто слышал этот суд.
— Всё, — сказала она просто. — Пора мне.
И пошла.
Шла прямо по дороге, меж замерших людей, не касаясь их, но каждый чувствовал тепло, исходящее от неё, и страх отступал, уступая место удивлению и какому-то странному, светлому покою.
Она шла и на глазах у всех менялась. С каждым шагом фигура её сгибалась, волосы темнели, прятались под платок, плечи опускались, клюка снова появлялась в руке. К концу улицы, там, где дорога уходила в сумерки, уже не женщина в белом, а сгорбленная старуха в чёрном медленно брела, опираясь на посох.
И вдруг — яркая вспышка света полыхнула где-то в стороне, за крайними избами, осветив всё вокруг нестерпимо ярким, золотым сиянием.
Все разом обернулись туда, заслоняясь руками, щурясь, ахая.
А когда свет погас и глаза привыкли к темноте, повернулись обратно, улица была пуста: ни старухи, ни Берегини, только тишина и луна, выглянувшая из-за облака, серебрила крыши изб.
Посреди дороги лежал мёртвый Прохор.
И стояла на коленях Дуська: вся чёрная, страшная, сжимающая голову руками и раскачивающаяся из стороны в сторону. Губы её шевелились, бормоча одно и то же:
— Не я... не я... не я...
Бабы, опомнившись, отдёрнули руки, расступились. Дуська, не глядя ни на кого, поднялась, шатаясь, и побрела к своему дому — сгорбленная, сломленная, страшная. Шла и бормотала, бормотала, и слова её тонули в темноте, растворялись в ночи, уносились ветром.
Никто не окликнул её, не пошёл следом, каждый смотрел на неё и думал о своём - о том, что видел, о том, что понял, о том, что теперь изменится в их жизни.
А на том месте, где только что стояла Берегиня, остался лежать маленький пучок сухой травы — простой, невзрачный, будто ничего и не было, только слабый, едва уловимый запах леса, мха и вечности ещё витал в воздухе, напоминая: это было.
И долго ещё стояли люди на улице, не в силах разойтись, не в силах говорить, не в силах осмыслить то, чему стали свидетелями.
А Маша, прижимаясь к Варваре, смотрела в ту сторону, где исчезла Берегиня.