***
***
Зимними долгими вечерами, когда за окнами выла метель, сугробы подбирались к самым стенам, а мороз рисовал на окнах причудливые узоры, вся семья собиралась за большим столом в горнице. Лучины в светце потрескивали ровно, разливая тёплый, дрожащий свет по избе, по лицам, по стенам, украшенным Павловой резьбой. В печи догорали дрова, и жар от неё разливался по комнате густым, уютным теплом.
Перед сном Маша заваривала отвар на всю семью, делала она это всегда сама, тщательно отмеряя травы, заливая кипятком в большом глиняном кувшине и настаивая ровно столько, сколько нужно. Потом разливала по кружкам — деревянным, искусно вырезанным Павлом, у каждого своя, с особым узором.
И все привыкли пить этот отвар не спеша, маленькими глотками, смакуя тепло и терпкий, сладковатый вкус. Отвар пах мёдом и малиной, а ещё, чуть уловимо, лесными травами, мятой, смородиновым листом, и чем-то ещё, что Маша знала одна. Пили медленно, растягивая удовольствие, и разговаривали.
Говорили о прожитом дне: кто что сделал, кто что видел, какие новости пришли из деревни. Глеб рассказывал о работе в кузне, Павел о том, какие звери попались в силки или кого видел в лесу. Сенька делился своими мальчишечьими приключениями, а Варвара рассказывала о хозяйстве, о Степке, который рос не по дням, а по часам. Иван, если заходил, тоже садился с ними, степенный, важный, и вставлял слово о своих делах.
А Маша слушала всех, улыбалась, подливала отвар и молчала, но молчание её было тёплым, домашним, своим.
И никто в этом доме не болел: ни простудой, ни хворью какой. И спали все хорошо, без тревожных снов, без ночных кошмаров. Отвар Машин делал своё дело тихо, незаметно, верно.
Одно только было — к Ивану Маша не ходила. И не потому, что брат был против, нет. Иван Машу любил, помнил, как она в доме появилась, как они все вместе её выхаживали, но жена его, взятая из соседней деревни, оказалась другого нрава.
Как поселились они своим домом, так она сразу нос сунула во все углы, всё приметила, всё запомнила. А когда узнала, что Маша к бабке Марфе ходит, травами лечит, отвары ставит, насупилась, поджала губы.
— Ведьма она, — заявила однажды мужу прямо, в упор глядя своими светлыми, холодными глазами. — Боюсь я её. И тебе не велю с ней знаться, и отваров её не пей, в дом не пускай, а то наведёт порчу, сглазит, и пропадём все.
Иван нахмурился, посмотрел на жену строго:
— Цыц, — сказал коротко, по-мужски. — Глупости говоришь. Маша мне сестра, хоть и не кровная. Я её с детства знаю, никакая она не ведьма. И чтобы я таких слов больше не слышал.
Жена примолкла, но глаз не отвела и с той поры Машу не привечала. Встретит на улице - отвернётся, пройдёт мимо, будто и не видит, в дом не зовёт, на порог не пускает. И травы от Маши, которые та для неё однажды приготовила, когда та в положении была, принимать наотрез отказалась.
— Не надо мне её зелья, — бросила через плечо. — Сама справлюсь, как бабка моя жила, так и я проживу.
Маша тогда только плечами пожала. Отнесла травы обратно, в свой угол, на полку поставила. Нет так нет, насильно мил не будешь, живи как знаешь.
К Ивану она больше не ходила. Не потому, что обиделась, обиды в ней не было, а потому, что чувствовала: не нужна там, чужая она в том доме. И нечего навязываться, где не ждут.
Иван, правда, иногда забегал, приносил гостинцы, с матерью разговаривал, со Степкой возился в его в глазах Маша видела вину и досаду. И молчала, не тревожила брата, не лезла с расспросами. Всё само уляжется, как вода в пруду после бури, а нет, значит, нет.
Отца своего, Прохора, Маша обходила стороной. Встречала редко, деревня небольшая, но она умела так пройти, чтобы не столкнуться. Знала про него всё: как живёт, чем дышит, что делает.
А жил он плохо. Дом их с Дуськой разваливался буквально на глазах: крыша худая, забор покосился, ворота еле держатся. В походы Прохор ходил, куда денешься, кормиться надо, но добычи приносил мало. Всё больше в обозе его оставляли, не в первых рядах. Руки у него дрожали с похмелья, меткости не было никакой, силы тоже поубавилось. Раньше хоть кулаком махать мог, а теперь и кулак не тот, трясётся, как осиновый лист.
И винил он в этом Машу, всё больше укреплялся в мысли, что это она, проклятая девка, его сглазила, силу забрала, удачу отняла. Встретит кого, начинает жаловаться, что, мол, дочь-ведьма порчу навела, из-за неё всё и пропало. Люди слушали, кивали, а за спиной переглядывались: сам виноват, пьянь подзаборная.
А меж тем Прохор мёд ставил крепкий, брагу гнал, ягодные настойки делал. Но те даже добродить не успевали, выпивал всё сам, до срока, до времени. И ходил по деревне вечно хмельной, нечёсаный, злой, искал, к кому бы придраться, на ком бы сорвать свою тоскливое, пропитанное злобой, настроение.
Маша, встречая его, опускала глаза и проходила мимо быстро, тихо, незаметно. Не хотела видеть, не хотела вспоминать, прошлое осталось в прошлом. А он просто чужой человек, чужой и страшный только тем, что когда-то был страшен. Теперь же жалкий, раздавленный своей же злобой и хмелем.
Иногда, правда, по ночам, просыпалась Маша от того, что сердце колотится где-то в горле, а перед глазами тёмный сарай, холодная солома и тяжёлый, пьяный шаг за дверью. Тогда она приходила к Варваре, прижималась к ней, и та, даже во сне, обнимала её, гладила по голове, шептала что-то успокаивающее. И страх отступал, таял, уходил в темноту, не в силах устоять против материнского тепла.
А утром вставало солнце, пахло хлебом и травами, Степка тянул ручонки, требуя внимания, братья собирались по делам, и жизнь продолжалась. Та, настоящая, сегодняшняя, в которой нет места прошлым страхам и старым обидам.
продолжение завтра