Витя захлопнул за собой дверь и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. Сердце колотилось где-то в горле.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/abrd2iGvMjGtl-3r
«Ну, Санька! Ну, надо же было ляпнуть, что в этих сапогах только свататься! Я ведь и правда купил их только для того, чтобы предстать перед Тосей не деревенским парнем в валенках, а женихом, при полном параде» - с досадой думал Витя.
— Витька! — донеслось с улицы. — Ты чего, рехнулся? Такие сапоги задаром отдавать! Вить!
Но Витя не ответил. Он сел на пол, обхватив голову руками, и думал о том, что Тося, наверное, сейчас нянчится с Серёжей. Или готовит обед. Или смотрит в окно на снег. Или, может быть, уже собирает вещи, чтобы уехать в новую жизнь. К Валере, к отцу своего ребёнка. На БАМ.
БАМ… Это так далеко. Если Тося уедет, то их будут разделять тысячи километров, а, значит, Витя больше никогда в жизни не увидит её.
Витя не знал, сколько просидел на полу. Вернулась из магазина мать и с порога начала его отчитывать.
— Витька, ты очумел совсем? Ты зачем свои сапоги на улицу выбросил? – кричала Варвара, размахивая сапогами. – Благо, не позарился на них никто. Ты богач что ли, чтобы обновками разбрасываться?
— Не нужны они мне больше, мам, - уныло ответил Витя.
— Как это – не нужны? А покупал зачем? Ты же за них кучу денег отдал!
— Саня Михеев сказал, что в этих сапогах только свататься. Посватался я к Тосе, а она меня прогнала. Несчастливые, получается, сапоги эти…
— Сапоги-то тут при чём, если к непутёвой бабе ты свататься ездил? – рявкнула мать. – Спрячу я эти сапожки до поры до времени, - покачала она головой. – Как понадобятся, скажи мне – отдам… Иди в дом, чего тут в сенях, на холоде сидеть? – Варвара открыла дверь и переступила порог избы.
— Мам, — остановил её Витя. — А может, Тося и не уедет вовсе? Может, он к ней приедет, передумает?
— Кто ж знает, как у них дальше сложится, — уклончиво ответила Варвара.
— А если он приедет, — Витя сжал кулаки, — я с ним поговорю. По-мужски.
— О чём это ты собрался с ним разговаривать? — насторожилась мать.
— О Тосе. О сыне её. О том, что он бросил их, а теперь, видите ли, объявился. Пусть объяснит, с какой радости он решил, что имеет право на них после того, как столько бед Тосе принёс: отец родной от неё отказался, от неё и от внука; позорят до сих пор Тосю в нашем селе.
— Позорят – это да, - довольно ухмыльнулась Варвара. – Только что в магазине её на все лады распекали.
— Мам, наверняка разговор про Тосю ты и начала, - не сомневался Витя.
— Вот ещё! Я даже думать о ней не хочу, о Тосе этой. И тебе нужно поскорее забыть её, сынок… А ехать к ней ты больше не вздумай! Витька, не сходи с ума, — зашептала она, хватая его за руку, чтобы поднять с пола. — Не лезь ты туда! Они сами разберутся, свои дела у них, семейные. А ты чужой там!
— Чужой, — эхом отозвался Витя. — Точно, мам. Чужой я там.
Он вырвал руку и бросился в свою комнату, рухнул на кровать лицом в подушку. Не хотелось ничего. Только лежать и смотреть в одну точку, пока сознание не уплывёт куда-то, где нет места воспоминаниям о Тосе.
Варвара постояла у двери его комнаты, прислушиваясь к тишине. Сын не плакал — было стыдно показывать свои слёзы при матери. Витя молчал. И это молчание пугало Варвару больше, чем любые крики. О чём он сейчас думает? Что планирует?
«А если он вздумает опять ехать к ней и всё разузнает? Если сама Тоська скажет ему, что никакой Валера не приезжал? Витька же меня тогда возненавидит. Но я же для него стараюсь, лучшей жизни ему желаю».
Варвара глянула на иконы в углу, перекрестилась.
— Божечка, пронеси. Пусть всё обойдётся. Пусть Витька забудет её, найдёт другую. Так для него же лучше, для него! А я… я буду молчать, больше ни слова про Тосю не скажу, даже дурного.
Варвара убеждала себя в этом так горячо, словно спорила с кем-то невидимым. Но на душе скребли кошки.
А в Заречье, в маленьком доме на краю деревни, Тося тоже не находила себе места. День тянулся бесконечно. Серёжа то просыпался, требуя еды, то засыпал, и тогда тишина становилась невыносимой.
Тося переделала все дела: вымыла полы, перестирала пелёнки, сварила обед. Даже нашла в себе силы сходить в магазин — хлеб почти кончился. Но куда бы она ни шла, что бы ни делала, в голове стоял один вопрос: что дальше?
Тося чувствовала себя совершенно опустошённой. Указав Вите на дверь, она словно лишила себя последней надежды.
«Хоть бы мать приехала или Вера, - горько вздохнула Тося. – Выговориться мне нужно с кем-то. С кем-то близким. Баба Нюра, конечно, хорошая, добрая, но изливать свою душу я ей не стану».
Серёжа во сне стал чмокать губами, и Тося улыбнулась сквозь слёзы.
— Хороший ты мой. Какое же счастье, что ты у меня есть!
К вечеру метель разыгралась с новой силой. Ветер завывал в трубе, бросал пригоршни снега в окно. Тося зажгла лампу, села шить Серёже распашонки — на вырост готовила, иголка мелькала в пальцах, а мысли всё возвращались к одному и тому же.
«К осени восстановлюсь в институте, комнату в общежитии получу, заживём там с Серёжей. Ничего, справлюсь я, - в мыслях Тоси, наконец, произошла подвижка. – А здесь окна в доме заколочу, живность распродам… Жалко, конечно, оставлять дом тёти Глаши, любила она свой дом, да и я его люблю… Жалко и бабу Нюру оставлять, вдруг ей помощь моя понадобится? Надеюсь, что к следующей зиме заберут её к себе родственники, тяжело ей одной. Вот только – поедет ли она куда? Старики очень привязаны к своему дому…»
Тося отвлеклась от шитья, глубоко вздохнула и ей стало немного легче от мыслей о продолжении учёбы.
Тося выглянула в окно и поёжилась, ей захотелось, чтобы поскорее настала весна, а за ней – и лето. Летом даже думается как-то по-другому, а зима… зима – это сплошные метели и вьюги.
Если Тося немного отошла, успокоилась, то терзания Вити только набирали силу.
Три следующих дня Витя прожил как в тумане. Время словно потеряло для него всякий смысл — он просыпался, когда за окном уже светало, и ложился, когда тьма окутывала село, но между этими моментами не было ничего, кроме тяжёлой, вязкой пустоты.
Первый день он провалялся на кровати, глядя в потолок. Мать заходила несколько раз — звала есть, потом ругалась, потом снова звала, но Витя будто не слышал. Он безучастно смотрел на трещинку в потолке и молчал. Он закрывал глаза — и видел Тосю. Её лицо стояло перед ним так отчётливо, что казалось, стоит протянуть руку — и можно коснуться щеки. Но рука натыкалась на пустоту, и от этого становилось ещё больнее.
В обед он встал, машинально надел валенки и пошёл в сарай. Звёздочка встретила его тихим ржанием, ткнулась мордой в плечо. Витя обнял её, простоял так с полчаса, потом задал корма и ушёл обратно в дом. Работать не хотелось. Есть не хотелось. Жить тоже не хотелось.
Вечером он вышел на крыльцо, достал папиросу. Руки дрожали, хотя на улице было не так уж холодно. Закурил, глядя на заснеженную улицу. Мимо прошла соседка с коромыслом, покосилась на него, но ничего не сказала. Где-то лаяли собаки, где-то скрипели ворота — жизнь в Подгорном шла своим чередом, и только у Вити внутри всё остановилось.
— Вить, иди ужинать, — позвала из дома мать.
— Не хочу.
— Вить, ну сколько можно? Сколько ты себя будешь доводить из-за этой непутёвой бабы?
— Она не непутёвая, мам… Не говори так о Тосе, просил же тебя.
— Молчу, сынок, молчу. Иди, ужин на столе. Котлеток твоих любимых нажарила.
Витя мотнул головой и за стол не пошёл.
— Ну, как знаешь! – вспылила мать. – Убивайся и дальше, раз ненормальный такой!
Витя просидел на крыльце, пока не отмёрзли пальцы, потом вернулся в свою комнату и лёг снова. Сон не шёл. Он ворочался, сбивал одеяло, потом накрывался с головой и лежал, глядя в темноту. Мысли метались, как снежинки за окном.
Второй день был хуже первого. Витя попытался заняться делом — пошёл колоть дрова. Но колун в руках словно потяжелел втрое, а каждое полено напоминало о том, как он колол их позавчера, думая о Тосе, пытаясь заглушить боль работой. Тогда боль была острая, режущая, как ножом. Теперь она стала тупой, ноющей, тягучей и от этого было ещё невыносимее.
Витя расколол пару поленьев и бросил. Вернулся в дом, сел за стол, уставился в одну точку. Мать поставила перед ним тарелку щей — он съел через силу, не чувствуя вкуса. Потом встал, пошёл к Звёздочке, простоял с ней, прижавшись, ещё с полчаса.
— Ты хоть понимаешь, что Тося со мной наделала? — спросил он у лошади, будто она могла ответить. — Нет во мне ничего больше, Звёздочка. Пусто там. Как выжжено всё.
Лошадь смотрела на него своими большими тёмными глазами, и в их глубине светилось что-то похожее на сочувствие. Витя вздохнул, погладил её по спине и побрёл обратно.
К вечеру второго дня он вдруг вспомнил, что так и не спросил у матери, откуда она узнала про Валеру. От кого пошла эта новость? Кто видел Валеру в Заречье? Но спрашивать не стал. Какая теперь разница? Тося его прогнала, сказала не приезжать больше — значит, так тому и быть. Не будет же он навязываться, унижаться, выпрашивать любовь.
Ночью ему приснилась Тося. Она стояла на пригорке у речки, в белом платке, и улыбалась ему. Он бежал к ней, бежал изо всех сил, но ноги вязли в снегу, а она всё отдалялась и отдалялась, пока не растворилась в белой мгле. Витя проснулся с колотящимся сердцем и долго лежал, глядя в потолок, смаргивая непрошеные слёзы.
Третий день стал переломным. Утром Витя встал, умылся ледяной водой, побрился, оделся во всё чистое и вышел к завтраку с таким видом, будто ничего не случилось. Мать даже опешила.
— Вить, ты чего? — осторожно спросила она. – Совсем тебе худо?
— Нормально, мам. Есть хочу, проголодался.
Он съел две тарелки манной каши, выпил две кружки чая с пирогами и сказал:
— Мам, я решил: я уеду.
Варвара поперхнулась, закашлялась, уставилась на сына круглыми глазами.
— Куда уедешь? Зачем?
— Далеко уеду. В другую область. — Витя говорил спокойно, ровно, будто обсуждал погоду. — Слышал, в соседней области совхоз большой, трактористы требуются, жильё дают. Сначала временное, потом и постоянное можно получить. Поеду.
— Витька, ты с ума сошёл! — всплеснула руками Варвара. — Из дома родного уезжать! От матери! Да как же я тут одна?
— Ты не одна, мам. Село большое, соседи рядом. Санька Михеев поможет, если что. Я попрошу его.
— С чего это он мне помогать станет? Он ко мне – сын родной?
— Ему очень сапоги мои понравились. Отдам я ему эти сапоги и попрошу, чтобы тебе помогал. Он сделает, не откажет. А мне... — Витя запнулся, подбирая слова, — мне здесь оставаться нельзя. Я тут каждую улицу, каждый уголок знаю, где Тося ходила... — голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Здесь всё о ней напоминает. Я так с ума сойду. А на новом месте, глядишь, и забуду поскорее.
Варвара смотрела на сына и не знала, что сказать. С одной стороны, она понимала: прав Витька, прав. В Подгорном действительно всё будет тянуть его к Тосе, к воспоминаниям. С другой стороны — материнское сердце разрывалось при мысли, что сын уедет неизвестно куда, неизвестно насколько.
— Может, не надо? — тихо спросила она. — Может, перебесится всё, утрясётся? Девка Прокудина, Наташка, и правда хорошая, ты присмотрись... Если глянется она тебе, то и про Тосю забудешь…
— Мам! — Витя стукнул кулаком по столу так, что ложка подпрыгнула. — Сколько можно про Наташку? Не нужна мне Наташка! И никакая другая не нужна! Мне Тося нужна, понимаешь? А её нет. И не будет. И не надо мне никого больше!
Он вскочил, заметался по кухне, потом остановился, прижался лбом к холодному оконному стеклу.
— Я уеду, мам. Я твёрдо решил. Соберу вещи — и на вокзал. А Звёздочку тебе оставлю. Ты её не обижай, она лошадь умная, добрая, всё понимает. И меня понимала всегда, — голос его сел от надрыва. — Когда вернусь — не знаю. Может, через год, может, через два. Как только забуду Тосю, так и вернусь.
— И что, лошадь будет два года стоять в сарае? Лошадь для работы нужна, а не для стояния. Продам я тогда Звёздочку твою.
— Мам, не вздумай! – вскрикнул Витя. – Звёздочка – это мой верный друг, её нельзя продавать.
— Я не стану за ней смотреть, у меня и без неё забот хоть отбавляй. Кто ей сено будет заготавливать, а?
— Хорошо, мам, давай сделаем так: я уеду на электричке, а как снег сойдёт, дороги просохнут, приеду, запрягу Звёздочку в телегу и уеду уже на ней. До того совхоза от нашего села километров 80, сдюжит Звёздочка, доберёмся мы с ней, отдыхать я ей по пути почаще буду давать.
Варвара молчала. Она смотрела на сына — на его прямую спину, на сжатые кулаки, на то, как он старается держаться, — и впервые задумалась: а правильно ли она сделала, что придумала эту историю про Валеру? Может, не стоило врать? Может, правда была бы лучше?
Но вслух она сказала другое:
— Хорошо, пусть твоя Звёздочка остаётся пока. Но если не заберёшь её до мая – продам.
— Спасибо, мам. Я её обязательно заберу, мою верную лошадку. А ты меня прости за то, что решил уехать…
— Не хочу я тебя отпускать, но ты взрослый, тебе решать. Ты хотя бы письма пиши, чтоб я знала, что ты живой.
Витя обернулся. Лицо его было спокойным, только в глазах стояла такая тоска, что у Варвары сердце сжалось.
— Буду писать, мам. Обещаю.
Он подошёл к ней, обнял крепко, чего давно не делал, и прошептал на ухо:
— Ты прости, что так выходит. Не могу я здесь. Не могу.
Варвара только кивнула, прижимаясь к сыну.
В тот же день Витя начал собираться. Сборы были недолгими, вещей у него было немного, да и взял он только самое необходимое, на первое время.
Перед отъездом он зашёл в сарай к Звёздочке. Простоял с ней долго, зарывшись лицом в гриву, шептал что-то. Лошадь стояла смирно, только вздыхала иногда, будто понимала: прощается с ней хозяин.
— Ты уж не подведи меня, веди себя хорошо, слушайся мою мамку, — сказал он напоследок. — А я вернусь за тобой, ты не скучай.
Звёздочка ткнулась мордой ему в грудь, будто обнимала на прощание. Витя сглотнул комок в горле, развернулся и вышел.
Санька Михеев, узнав, что заветные сапоги достаются ему, обещал и Варваре помогать, и подбросить Витю до станции на своей лошадке.
Ночь Витя провёл почти без сна: лежал, смотрел в потолок, думал о Тосе. Всё о ней. И о том, что завтра он уедет далеко-далеко, где нет ни той тропинки у речки, ни её улыбки.
Утром, прощаясь с матерью на крыльце, он вдруг сказал:
— Мам, ты это... Если вдруг увидишь Тосю, ничего ей не говори. Не говори, что я уехал, куда, зачем — не надо. Пусть живёт своей жизнью, счастливо живёт. С Валерием своим.
Варвара только кивнула, пряча глаза.
Санька натянул вожжи, сани покатили по утрамбованной снежной дороге. Витя оглянулся — мать стояла на крыльце и утирала глаза концом платка. Дым из трубы поднимался к небу, где сквозь тучи пробивалось бледное февральское солнце. Вдали, за селом, белели поля, уходили к горизонту. Где-то в той стороне, в Заречье, осталась его безнадёжная любовь.
— Ну, прощай, Тося, — прошептал Витя. — Будь счастлива.
Он отвернулся и больше не оглядывался. Только ветер свистел в ушах да снег скрипел под полозьями, унося его в новую, неизвестную жизнь.
Санька, занятый своей лошадью, молчал, изредка понукая её. А Витя сидел, закутавшись в тулуп, и смотрел на убегающую назад дорогу, на заснеженные кусты, на редкие деревья, и думал, думал, думал...
Сначала мысли были рваные, как клочья тумана.
«Эх, Тося, Тося... — думал Витя, глядя на мелькающие мимо берёзки. — Чего же ты меня прогнала? Я бы всё для тебя сделал. Всё. И Серёжку твоего как родного принял бы. Вырастил бы, на ноги поставил. И никого бы нам не надо было, ничьих пересудов мы бы не боялись, вместе бы всё пережили...»
Лошадь Саньки всхрапнула, мотнула головой, и Витя очнулся от своих мыслей. Огляделся — отъехали уже порядочно, Подгорное скрылось за поворотом. Впереди только белая лента дороги да пролесок вдалеке.
— Закурить хочешь? — Санька протянул кисет.
— Давай.
Витя свернул папиросу, прикурил от спички, прикрывая ладонями огонь. Затянулся глубоко, с наслаждением, хотя табак был едкий. Но сейчас и это казалось спасением — занять руки, отвлечь мысли.
— Далеко ли тот совхоз-то? — спросил Санька, поравнявшись с ним. — Как называется хоть?
— «Рассвет» вроде. За Ключевским районом, — ответил Витя без особой уверенности. Он и сам толком не знал, куда едет. Слышал краем уха, что там трактористы нужны, что жильё дают. А подробностей не знал. Да и неважно это было. Главное — подальше отсюда.
— Ну, смотри, — Санька покачал головой. — Может, оно и к лучшему. На новом месте всегда легче начинать.
— Легче, — эхом отозвался Витя.
Но сам не верил в это. Какое там легче, если внутри всё выжжено дотла? Если каждый день просыпаешься и первая мысль — о ней? Если засыпаешь и последняя мысль — о ней?
«А ведь я даже не попрощался с ней по-человечески, — вдруг кольнуло Витю. — Просто ушёл, как побитый пёс. Дверь захлопнул — и всё. А может, надо было ещё раз попытаться? Может, она просто испугалась? Может, она проверяла меня, мои чувства? Хотя нет, Тося не настолько жестока и коварна, чтобы устраивать такие проверки».
Мысли эти были мучительными, они жгли изнутри, не давали покоя. Витя даже зажмурился на мгновение, пытаясь прогнать их.
— Ты чего, замёрз? — спросил Санька.
— Нет, так просто...
Он снова открыл глаза и стал смотреть на дорогу. Снег искрился на солнце, слепил глаза. Где-то вдали каркнула ворона, пролетела над полем, тяжело махая крыльями. Всё было обычно, привычно, но для Вити сейчас каждая мелочь казалась наполненной особым смыслом.
«А что она сейчас делает? — думал он, глядя на заснеженное поле. — Может, Серёжку кормит? Может, в окно смотрит? Думает обо мне хоть немножко или она никогда обо мне не думала?»
Он вспомнил её лицо в тот момент, когда она сказала: «Не приезжай больше, Витя. Не надо». Вспомнил, как дрожали её губы, как она отводила глаза. Может, она плакала потом? Может, жалела о своих словах?
— Ох, Тося, Тося... — вырвалось у него вслух.
— Чего? — переспросил Санька.
— Да так, — спохватился Витя. — Сам с собой разговариваю.
Санька понимающе кивнул и больше не приставал с расспросами. Только изредка поглядывал на друга с сочувствием, но молчал — не лез в душу.
А Витя всё думал и думал. Вспоминал каждую встречу, каждое слово, каждый взгляд. Вот он помог ей донести воду от колодца. Она тогда улыбнулась и сказала: «Спасибо, Витя, ты такой добрый». А у него сердце чуть не выпрыгнуло от радости, в душе поселилась надежда.
— Надежда... — повторил он вслух и сам испугался своих слов.
— На что надежда? — насторожился Санька.
— Да ни на что уже, — махнул рукой Витя. — Нет надежды. Всё кончено.
Он замолчал и больше не проронил ни слова до самой станции. Только смотрел на дорогу, на лес, на поля, на редкие деревеньки, что встречались по пути. И в каждой избе, в каждом окошке мерещилась ему Тося. Вот она стоит у печки, варит обед. Вот качает люльку. Вот выглядывает на улицу, ждёт кого-то.
«А кого ей ждать? — с горечью думал Витя. — Валерку своего? Приедет он или нет? Может, и приедет. А может, и нет. И что тогда? Опять одна останется с малым ребёнком на руках? И кто её тогда пожалеет, кто поможет?»
От этих мыслей становилось ещё тяжелее. Хотелось развернуть сани, погнать лошадь обратно, влететь в Заречье, упасть перед Тосей на колени, умолять, просить, чтобы не гнала, чтобы дала шанс. Хотелось кричать на всю деревню, что любит её, что без неё не может, что готов на всё ради неё и Серёжки.
Но сани ехали вперёд, родное Подгорное оставалось позади, и с каждым километром расстояние между ним и Тосей становилось всё больше.
