— Мам, ты ничего не путаешь? – спросил Витя, немного придя в себя.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/abmNvyz35j_w_Puy
Слова матери стали для него ударом. Лицо его, и без того красное после долгой дороги на морозе, налилось бордовым цветом. Он смотрел на мать и не видел её — перед глазами стояла Тося, прижимающая к себе Серёжу, Тося, не желающая пускать его в дом, Тося, говорящая чужим, холодным голосом: «Не приезжай ко мне больше».
— Сынок, твоя мать ещё в своём уме, - уверенно сказала Варвара. – Что слышала от людей, то и тебе говорю.
— А от кого слышала, мам?
— Да от многих. Сам знаешь, сынок, слухи-то они быстро распространяются.
— Знаю… - отрешённо ответил Витя.
— Если не веришь мне, можешь у кого-нибудь спросить, - предложила мать, она была уверена, что спрашивать Витя ни у кого не станет, постесняется.
— Я тебе верю, мам… Теперь всё сходится. Валерий, значит, приезжал… С БАМа.
— Вот-вот, Валерий! — подхватила Варвара, довольная произведённым эффектом. — Он самый! Приезжал, говорят, весь при параде, с кучей сумок, гостинцев, видать, привёз. Ну, Тоська-то, ясное дело, на шею ему кинулась — куда ж денешься, коли отец ребёнка объявился да жениться обещает? А ты… — Варвара махнула рукой, — глупец ты, Витька. Не нужен ты ей был никогда, а теперь и подавно.
— Я и правда глупец, - схватился за волосы Витя. – Сапоги себе в городе купил…
— Витька, так ты себе эти сапоги справил только для того, чтобы перед Тоськой показаться? – перебила его мать.
— Перед ней. Не в валенках же свататься было ехать…
— Ну, что, жених? Посватался? – ухмыльнулась мать. – Давно пора было понять, что эта девица из себя представляет.
— Мам, не говори больше ничего. Мне и так плохо…
— Ох, Витя, вижу, что плохо. Но, может, и к лучшему всё. А то женился бы на ней, да она из тебя верёвки бы вила, пилила бы тебя почём зря, а ты молчал бы, да всё её капризы выполнял. Ну, разве нужна тебе такая жизнь?
— Мне Тося нужна! Тося! – стал колотить себя в грудь Витя, не совладав с нервами.
— Ничего, сыночек, со временем ты её забудешь. Найдёшь другую девушку, хорошую, порядочную, - говорила Варвара ласковым голосом. – Столько девчат вокруг, а ты упёрся в эту Тосю, говорила я тебе: ничего у тебя с ней не выйдет. Но разве ты слушаешь мать?
Витя молчал. Молчал так долго, что Варваре стало не по себе. Она подошла ближе, тронула за руку:
— Вить? Ты чего? Ну, чего молчишь-то? Скажи что-нибудь.
— А что говорить, мам? — голос у Вити был ровный, пустой. — Плакать мне хочется. Хочется выйти в поле и орать, что есть сил.
Витя поднял на мать глаза, и Варвара отшатнулась — столько в них было боли. На мгновение она даже подумала: может признаться ему, что про Валеру она всё выдумала? Но тут же твёрдо решила: нет, нужно раз и навсегда отвадить сына от Тоси, иначе потом только хуже для него будет.
— Иди спи, сынок, - сказала мать. – Завтра проснёшься и всё по-другому увидишь.
— Я завтра опять к Тосе ехать собирался, - признался Витя.
— Это ещё зачем? – встрепенулась Варвара. – Она тебе уже дала от ворот поворот. Ещё раз услышать хочешь, что не нужен ты ей?
— Не поеду я к ней завтра, — пробормотал Витя, глядя в окно. — Ни к чему теперь.
— Вот и правильно! — обрадовалась Варвара. — Плюнь ты на неё, забудь. Вон, погляди лучше, какая девка у Прокудиных выросла. Ох, красавица! Скоро 18 ей, ты приглядись-приглядись. Девка вежливая, скромная, глаза лишний раз боится поднять. А Тоська… что Тоська? Непутёвая она! С прицепом баба, зачем тебе такая нужна?
Витя ничего не ответил. Он прошёл в свою комнату, упал на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. Мысли ворочались тяжело, как жернова.
Витя закрыл глаза. Перед ними снова встала Тося — с Серёжей на руках, в чёрной косынке, с глазами, полными слёз, которые она так и не пролила при нём.
— Тося… — прошептал он в темноту. — Мне и жизнь сейчас не мила. Зачем мне без тебя жить?
А в Тосином доме в это же время было тихо. Серёжа спал, утомившись от дневных впечатлений. Тося сидела у окна, глядя на заметённую улицу. Ветрено было, метельно. Добрался ли Витя до Подгорного? Не заблудился ли в этой круговерти?
Тося корила себя за эти мысли, но ничего не могла с собой поделать — тяжело было на сердце. Она вспоминала его растерянные глаза, его неуклюжую попытку взять на руки Серёжу, когда она снимала валенки, его словам: «Я же обещал, я помню каждое своё слово».
— Прости меня, Витя, — шептала она в темноту, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Прости, что так вышло. Ты заслуживаешь счастья. Настоящего. Не со мной.
Слезы текли по щекам, падали на подоконник. Тося не вытирала их — пусть. Никто не видит. Только месяц выглянет из-за туч, посмотрит на неё своим холодным глазом и снова спрячется.
— Только бы он доехал, — прошептала она. — Только бы с ним ничего не случилось. Звёздочка, милая, довези, не сбейся с пути.
Вите не спалось, только он закрывал глаза, перед ним вставала Тося. Он видел её так отчётливо, что казалось она здесь, рядом. Только протяни руку – и можно ощутить её тепло.
Среди ночи Витя почувствовал, как разыгрался аппетит. Он встал, взял керосинку и пошёл на кухню, стал шарить по кастрюлям, стараясь не греметь. Наевшись холодной картошки, Витя накинул тулуп, сунул ноги в валенки и пошёл в сарай, где стояла верная Звёздочка.
В сарае пахло сеном и лошадиным потом. Тусклый свет керосиновой лампы выхватывал из темноты круп Звёздочки, её влажные бока, ещё хранившие память о сегодняшней отчаянной гонке. Увидев хозяина, лошадь тихо всхрапнула и повернула голову, глядя на него большими, понимающими глазами.
Витя прислонился спиной к тёплому боку лошади и медленно сполз по нему вниз, на охапку соломы. Тулуп распахнулся, но он не чувствовал холода. Витя закрыл лицо руками, его губы дрогнули.
— Вот так, Звёздочка… — голос Вити сел и осип. — Глупец я, да? Мать говорит — глупец. И Тося… она, наверное, тоже так думает. Валерий, слышишь, объявился. Отец её сынишки. При параде приехал, с гостинцами. Я ведь тоже сапоги купил, чтобы не стыдно было к Тосе явиться! Да только она не глянула на мои сапоги. А гостинцы… гостинцы я бы ей после привёз. Если бы Тося не прогнала меня, я бы отдал ей всё, что у меня есть. Звёздочка, ну, ты ведь знаешь меня, нежадный я совсем. А для Тоси, для её малыша – так и подавно.
Он замолчал, провёл рукой по лицу, будто стирая с него невидимую паутину. Лошадь наклонила голову, слушая сбивчивую, надрывную речь. Иногда она тихо вздыхала, и тёплый воздух касался Витиной макушки.
— А мать… — Витя поднял голову, в глазах блестели слёзы. — Мать рада. Говорит, отвязался ты от непутёвой, да с прицепом. Девку Прокудиных советует. А мне никто не нужен, Звёздочка! Ты понимаешь? Никто, кроме Тоси! Только она.
Он замолчал, прислушиваясь к вою метели за стенами сарая.
— Я ведь к ней завтра опять поехать хотел. Я же говорил тебе, что поедем… А мать говорит: не езди, опозоришься. И я не поеду… — слова давались ему с трудом, будто он выдавливал их из себя. — Не поеду, потому что… потому что стыдно мне, Звёздочка. Не перед людьми — перед ней стыдно. За себя. За то, что не нужен оказался. Что этот Валерий, видать, лучше. С БАМа приехал, явно при деньгах… А я кто? Простой тракторист. Своей лошади только и нужный.
Витя встал и обнял тёплую лошадиную шею, прижимаясь щекой к жёсткой гриве.
— Одна ты у меня, Звёздочка. Одна не предашь. Везёшь, куда скажу, не спрашиваешь, зачем. И в тоске, и в радости. А Тося… — голос его дрогнул и оборвался. — Тося пусть будет счастлива. С ним. Раз уж так вышло. А я… я переживу. Мать говорит, забуду. Не понимает она, Звёздочка: такая любовь не забывается. Такую любовь я с собой носить буду, пока жив.
Лошадь повернула голову и ткнулась мягкими губами ему в ухо, будто пытаясь утешить, будто говоря: «Ничего, хозяин. Я с тобой. Дорога дальняя будет — вывезем. А любовь… она в тебе останется. Значит, жива твоя душа, раз любишь».
Витя вздрогнул от этого прикосновения, потом глубоко вздохнул, утирая рукавом тулупа мокрые глаза.
— Ладно, подруга. Заговорил я тебя совсем. Спи, отдыхай. Завтра… — он запнулся. — Завтра новый день. Может, и правда, мать права, и он легче будет. Только ты уж меня прости, что гнал тебя сегодня как ненормальный. Я не со зла, Звёздочка. Так мне было на душе тоскливо, хотелось поскорее дома оказаться.
Витя поправил сено в яслях, погладил Звёздочку по широкой спине и, не оборачиваясь, вышел из сарая. А лошадь ещё долго фыркала и переступала с ноги на ногу, словно ей, как и хозяину, было тоскливо в эту метельную, разрывающую душу ночь.
Витя вошёл в сени и в полумраке споткнулся о новые сапоги, неуклюже растянувшись на холодном полу. Витя вскочил и со злости швырнул сапоги в стену.
«Да будьте вы неладны!» - рявкнул он, прикрыв рукой рот, чтобы не разбудить мать.
Но сон у Варвары был чуткий. Когда Витя вошёл в избу, мать уже поджидала его, с кочергой в руках.
— Ах, это ты? Вот дурень! Ты чего среди ночи шаркаешь и громыхаешь? Я уж думала, воры к нам в дом забрались! Напугал меня до смерти!
— Прости, мам, не спалось мне. Решил погулять немного, к Звёздочке ходил.
— А гремел ты в сенях чем? Ничего там не поломал?
— Не поломал. О сапоги я свои новые споткнулся. Выходит, зря я их только покупал.
— Ох, ты и правда дурень! Ты что думал-то: в валенках тебя Тоська не примет, а в сапогах – с распростёртыми объятиями?
Витя молчал, опустив голову, как пятиклассник, получивший двойку.
— Всё, иди ложись! – прикрикнула мать. – Сладу с тобой нет!
Витя послушно направился в свою комнату, лёг. Сон пришёл только под утро.
Утро не принесло облегчения. В комнате было серо, метель за ночь утихла, только редкие снежинки кружились за окном, не решаясь упасть на землю.
Он полежал немного, глядя в потолок, и вдруг почувствовал: в груди, там, где вчера разрывалась от боли душа, образовалась пустота. Гулкая, холодная пустота, в которую задувал ветер. Даже плакать больше не хотелось.
Из кухни доносились запахи еды и звяканье ухватов — мать хлопотала у печи. Витя сел на кровати и усмехнулся горько: «И правда, зачем я эти сапоги купил? Лучше бы мамке обновку справил, у неё сапоги старые, разношенные совсем… Ничего, съезжу в город, справлю и мамке новые сапоги… Деньги у меня имеются, я же на свадьбу копил. С Тосей… Только теперь свадьбы не будет… Да будь они неладны, сапоги эти!»
— Витя! Вставай, завтракать иди! — заглянула в комнату мать. – Ты чего разоспался-то? А за скотиной кто глядеть будет? А за водой кто пойдёт?
— Сделаю. Успею, - пробубнил Витя.
Он вышел на кухню.
— Садись, поешь. Яичницу пожарила, помидорчики солёные открыла. Кушай с помидорчиками – так вкуснее.
Витя сел за стол, взял вилку, поковырял яичницу и отложил.
— Не лезет, мам.
— Как это не лезет? Мужику для работы силы нужны. А откуда силы берутся? Правильно – из пищи!
Витя стал есть, через силу. Проглотив яичницу, он быстро оделся и пошёл во двор, с хозяйством управляться. Первым делом он обиходил свою любимую Звёздочку, пожаловался ей в двух словах на судьбу, а потом по-настоящему принялся за работу.
В дом Витя вошёл аккурат к обеду.
— Вить… — начала мать осторожно. — Ты это… не думал, может, к Прокудиным завтра с утреца сходить? Познакомиться? Сапоги у тебя есть, одёжка тоже приличная… Ну, чего зря время тянуть? Девка видная, не чета...
— Мам! — перебил её Витя так резко, что Варвара вздрогнула. — Не надо про Прокудиных. Никуда я не пойду.
— Ну, как знаешь, — обиженно поджала губы она. — Я ж тебе добра желаю.
Витя встал из-за стола, подошёл к окну. За стеклом лежало село, укутанное снегом, из труб вился дымок, где-то лаяли собаки. Обычное утро. Только для Вити мир перевернулся.
— Мам, — спросил он, не оборачиваясь. — А что ещё про Тосю говорят? Не слышала ты больше ничего про неё и Валеру?
Варвара замялась. Вчера она так уверенно врала, а сегодня, глядя на осунувшуюся спину сына, вдруг почувствовала укол совести. Но отступать было поздно.
— Говорят… говорят Тоська-то сияет вся, по деревне ходит — не нарадуется.
— А меня она вчера с печальным видом встретила…
— Так это тебя. Ты же не Валера её ненаглядный.
Витя выскочил из дома. Ноги сами понесли его к сараю, ему нужно было выговориться, хоть кому-то излить душу.
— Звёздочка, я рад за Тосю. Рад, если она и правда счастлива, — шептал он. — Только вот своё-то сердце не обманешь. Оно болит. Нестерпимо болит, хоть ты тресни.
Он простоял в сарае с полчаса, потом задал лошади корма и отправился колоть дрова. Работа — единственное, что могло его спасти.
Коло дрова Витя неистово, не давая себе даже минутного отдыха. Несмотря на мороз ниже 10, работал он в одной рубахе.
— Витька, ты чего раздетый совсем? – крикнула с крыльца мать. – Ещё не хватало, чтобы ты слёг у меня.
— Мне не холодно, мам. Напротив, жарко мне. Ты глянь: от меня пар валит, как от Звёздочки.
— А ну иди в избу! — прикрикнула Варвара, но в голосе её звучала не столько строгость, сколько тревога. — Нечего себя истязать! Загонишь себя — легче, что ли, станет?
Витя будто не слышал. Он с остервенением всадил колун в очередное полено, расколол его с одного удара, отбросил половинки в сторону и потянулся за новым. Рубаха на спине промокла насквозь, пар действительно валил от него клубами, но он не чувствовал ни жара, ни холода. Только тупую, ноющую пустоту в груди, которую нужно было чем-то заполнить. Шумом, движением, болью в мышцах — чем угодно, лишь бы не думать.
Мать постояла на крыльце, покачала головой и ушла в дом. Сына не переделаешь — только хуже сейчас сделаешь, если полезешь с разговорами. Пусть вымотается, пусть устанет до дрожи во всём теле. К вечеру свалится без сил — глядишь, и сон его возьмёт. А сон, он лечит.
Витя колол полено за поленом, без устали нанося удар за ударом. Он уже сбился со счёта, сколько переколол, но усталости не чувствовал. Наконец, колун просто выпал у него из рук, глухо воткнувшись в снег.
— Всё, не могу больше, - прошептал Витя, утирая струи пота с лица.
Он вернулся в дом, молча скинул мокрую рубаху, обдался водой, растёрся жёстким полотенцем до красноты и оделся во всё сухое. Мать, не говоря ни слова, поставила перед ним тарелку горячих щей.
— Ешь.
Витя послушно взял ложку. Ел механически, не чувствуя вкуса.
— Что думаешь дальше-то делать? – спросила мать.
— Уеду я, мамка! – выпалил Витя.
— И куда же ты податься решил? – покачала мать головой.
— Да куда угодно! Руки есть, работы не боюсь, пристроюсь где-нибудь, не пропаду.
— Может, ты вслед за Тоськой на БАМ решил податься?
— Ты же сказала, что не ясно ещё: то ли Валера приедет к ней в Заречье, то ли она к нему на БАМ уедет.
— Кто знает, как они там решат, - пожала плечами Варвара. – Они почти семья, дитё у них малое, им виднее, как поступить.
— Как же Тося с Серёжей в такую даль поедет, он же кроха совсем?
— Не пешком же ей идти и не в санях трястись. Сядет на поезд – и поедет.
Витя нахмурился, было невыносимо больно осознавать, что, возможно, он больше никогда в жизни не увидит Тосю.
Витя отодвинул тарелку, ложка с глухим стуком упала на стол.
— Я не знаю, что мне делать, мам. Просто не могу ответа найти. Все мысли мои вокруг Тоси крутятся.
Он встал, подошёл к печке, прижался лбом к тёплым изразцам. Глаза жгло, но слёз уже не было. Высохли все до одной за эту бесконечную ночь.
Варвара смотрела на сына и впервые за долгое время почувствовала себя неуютно в собственной избе. Что-то она сделала не так. А может, и не «что-то», а всё не так. Может, не стоило врать про Валеру? Может, её ложь убьёт сына быстрее, чем женитьба на Тосе?
Но вслух она сказала другое:
— Ладно, сынок. Не хочешь есть — не ешь. Я в сельмаг схожу, сахара надо купить, совсем кончился.
Витя даже не обернулся. Он слышал, как мать зашуршала тяжёлым тулупом, как хлопнула дверь, как стихли её шаги в сенях.
Тишина в доме стояла звенящая. Только часы на стене мерно отсчитывали секунды его новой, пустой жизни.
Он сам не заметил, как снова натянул тулуп, сунул ноги в старые, разношенные валенки и вышел на крыльцо.
Мороз уже не казался таким злым, как вчера. Ветер стих, и снег лежал пушистыми шапками на заборах и крышах. Витя глубоко вздохнул, и морозный воздух обжёг лёгкие, прочищая голову.
Ноги сами понесли его не в сарай к Звёздочке, а по улице, мимо домов, мимо колодца, мимо сельского клуба с выцветшей афишей. Он шёл, не разбирая дороги, пока не оказался на пригорке, откуда открывался вид на неширокую речушку.
Пришёл он сюда неслучайно: именно здесь, на берегу этой речки, Витя, взглянув на Тосю, впервые к ней что-то почувствовал. Тогда 15-летний паренёк до конца не понимал, что с ним произошло. Это осознание пришло немного позже, а теперь то чувство и вовсе превратилось в наваждение.
Витя стоял на пригорке долго, пока щеки не заледенели от ветра. Он смотрел на речку, занесённую снегом, на чёрные промоины у берега — там, где даже в мороз не замерзала быстрая вода, — и видел не это.
Он видел её. Тосю.
Вот она идёт по тропинке ловко перепрыгивая небольшие лужицы. Вот останавливается, поправляет косынку, и ветер играет выбившейся прядью тёмных волос. Вот улыбается ему — той самой улыбкой, от которой у него внутри всё обрывалось и начинало жить заново.
— Эх, Тося, Тося… — выдохнул он облачко пара. — За что же ты так со мной?
Он постоял ещё немного и побрёл обратно в село. Тело начинало гудеть от сегодняшней работы, но возвращаться в дом не хотелось. Он зашёл в сарай к Звёздочке — проведать, погладить, прижаться щекой к тёплой шее.
Лошадь встретила его тихим ржанием, ткнулась мордой в карман — не принёс ли чего вкусного?
— Нет, подруга, пусто сегодня, — Витя похлопал её по холке. — И в карманах пусто, и на душе пусто. Вот такие дела… Но если ты угощения хочешь, то будет тебе угощение, верная моя.
Звёздочка всхрапнула, будто поняла. Витя сходил в дом, принёс ей морковь и кусок хлеба. Лошадь с благодарностью приняла от хозяина лакомства.
Витя смотрел, как Звёздочка хрустит морковью, и впервые за сегодняшний день на губах его появилось подобие улыбки. Горькой, но всё же улыбки.
— Хорошая ты у меня, — прошептал он. — Никогда не обманешь, не предашь. А люди... Люди, Звёздочка, они по-другому устроены.
Витя замолчал, прислушиваясь к хрусту. Где-то в глубине души шевельнулось привычное, тёплое чувство к этому большому и доброму существу. Но радость была недолгой — отпустило лишь на миг, и тут же тоска навалилась с новой силой.
— Ну, и что мне теперь делать, а? — спросил он у Звёздочки, будто она могла дать ответ. — Мать опять к Прокудиным меня отправляет. Хочет, чтобы я с дочкой их, Наташей познакомился. Девка и правда ладная, спору нет. Да только не глядит моё сердце в ту сторону. Оно у меня там, в Заречье, осталось. У Тоси.
Звёздочка, дожевав морковь и хлеб, ткнулась тёплым носом ему в ладонь — давай, мол, ещё.
— Нету больше, подруга. Всё тебе отдал. — Витя потрепал её по гриве. — Ладно, отдыхай, не поедем мы сегодня с тобой никуда. Не грусти тут, хорошая моя. Плохо это, когда грустно – по себе знаю.
Витя вышел из сарая, притворил за собой плотно дверь, чтобы Звёздочке не дуло и побрёл к дому. Но в избу не зашёл. Сел на заснеженное крыльцо, достал папиросу, закурил. Курил он редко, только когда нервы совсем ни к чёрту становились. Мать не одобряла, но сейчас её не было — ушла в сельмаг и, похоже, застряла там, перемывая косточки всему селу.
Синий табачный дым таял в морозном воздухе. Витя смотрел на свою правую руку, сжимавшую папиросу, и думал о том, что этой рукой он так и не дотронулся до Тоси. Не обнял, не погладил по щеке, как позволял себе делать раньше.
— Витька! — окликнул его чей-то голос.
Он поднял голову. Через улицу, размахивая пустым ведром, шёл его давний приятель, Саня Михеев. Весёлый, белобрысый парень, с которым они вместе в школе учились, а потом и в колхозе работать начинали.
— Чего сидишь? Замёрзнешь ведь! — Саня подошёл ближе, с хрустом проваливаясь валенками в снег. — Что-то ты, друг, невесёлый. С приездом, кстати! Как там оно, в городе-то? Говорят, сапоги ты себе новые справил, разгуливаешь в них по селу, как барин. Дай-ка на твою обновку глянуть!
— В доме они стоят, - махнул рукой Витя, ему явно было не до сапог.
— Ну, покажи! Жалко тебе что ли?
Витя нехотя вошёл в дом, взял сапоги и поставил на снег прямо перед Саней.
— Ох, хороши сапожки! – причмокнул тот языком. – В таких только свататься!
— Я пойду… - Витя с досады бросил папиросу в снег.
— А сапоги, Вить? Сапоги забыл!
— Можешь забрать из себе! – махнул рукой Витя. – Мне теперь свататься не к кому! – крикнул он и скрылся за дверью своего дома.
