— Приехали, — сказал Санька, останавливая лошадь у деревянного здания станции. — А мне домой возвращаться пора, Вить. Не буду я ждать, когда твоя электричка придёт. Удачи тебе на новом месте. Пиши, если что.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/abwvF8ziXSfrY0yZ
— Спасибо, друг, - Витя крепко пожал ему руку. – И тебе удачи!
— В твоих сапогах удача меня точно не обойдёт стороной! – весело усмехнулся Саня. – Как приеду, сразу же пройду в них по селу – все девчата будут моими!
— Ну, удачи тебе с девчатами.
— Нет, жениться-то я пока не собираюсь. Не нагулялся я ещё, годок-другой в холостяках хочу походить. И тебе того же желаю, Вить! Гуляй, пока молодой! А жениться мы всегда успеем!
Витя вылез из саней, поправил вещмешок за плечами. Посмотрел на Саньку, на его лошадь, на заснеженные пути, уходящие вдаль.
— Сань, ты мамке помогай, ладно?
— Конечно, помогу, — кивнул Санька. — Мы же с тобой договорились. Ну, бывай, друг! – помахал он Вите.
— Саня, стой! – крикнул Витя.
— Ты забыл чего?
— Сань, я подумал… Может, не надо уезжать. Может, мне ещё раз к ней съездить? К Тосе…
— Вот закружила тебе эта девка голову! Вот охмурила! – покачала головой приятель. – Витька, ну, сколько ты за ней бегать ещё будешь? И толку-то! Всё равно ничего не добьёшься.
— Да, ты прав, Сань… Нужно постараться её забыть.
— Вот это другое дело! Не унывай, друг! Приедешь в новое село, наверняка там девчат полным-полно. Глядишь, сладится у тебя с какой-нибудь красавицей.
— Вряд ли, Саня… - с тоской ответил Витя, он не представлял себя ни с кем, кроме Тоси.
— А ты не загадывай, всякое в жизни бывает.
— Вить, ты главное, не загадывай, — повторил Санька, уже натягивая вожжи. — Жизнь она такая… Сегодня пусто, завтра густо.
— Мне без Тоси всегда будет пусто, - чуть слышно произнёс Витя.
— Может, через месяц ты сам смеяться будешь, как убивался из-за этой Тоськи, - подмигнул приятель, не расслышав, что сказал Витя.
— Не буду я смеяться, — опустил голову Витя, глядя на уходящие вдаль рельсы. — Ты езжай, Сань. Спасибо, что подбросил…
— Ладно, будь здоров.
Саня развернул сани и уехал, а Витя остался один на перроне. Ветер задувал сильнее, кружил позёмку, заставлял щуриться и прятать лицо в воротник тулупа.
Станция была маленькая, полустанок, каких много по этой ветке. Деревянное здание с вывеской «Первомайск», скамейка под козырьком, занесённая снегом, да старый фонарь, покачивающийся на ветру.
Витя расчистил снег со скамейки, сел, скинул вещмешок, достал папиросу. Закурил, глядя на часы — электричка через полтора часа. Полтора часа небытия, когда нечем занять ни руки, ни голову.
Он снова думал о Тосе. О том, как она стояла на пороге, прижимая к груди малыша, и смотрела на него так, будто видела впервые. О том, как дрогнул её голос, когда она сказала «не приезжай больше». О том, как блестели глаза — неужели слёзы? Или показалось?
«А может, она и правда плакала? — мысль вцепилась в него мёртвой хваткой. — Может, не стала бы она меня прогонять, если бы Валера не явился?»
Он встал, прошёлся по перрону, хрустя снегом. Следы от саней сильно замело, только две колеи угадывались под свежей позёмкой. Вдалеке за лесом слышался гудок — подходил поезд, а до Витиной электрички ещё целый час.
Витя, почувствовав, что окончательно замёрз, зашёл в здание вокзала, маленькое, прокуренное. Сел на деревянную скамью у окна, положил мешок под ноги и уставился в одну точку.
Народу было немного. Какая-то тётка с корзиной, двое мужиков в телогрейках, дремал на лавке старик в заячьем треухе. Жизнь текла своим чередом, чужая, равнодушная.
Витя вновь достал папиросу, закурил, глядя, как сизый дым поднимается к потолку. Мысли текли медленно, тяжело, как смола.
«Что я там буду делать, в этом совхозе? — думал он. — А что там ещё делать? Работать буду: пахать, сеять. А вечерами — в пустой комнате сидеть, в стенку смотреть. И вспоминать. Всё время вспоминать. Как она смеётся, как говорит, как смотрит…»
Он зажмурился, мотнул головой, отгоняя видения.
«Нет, надо забыть. Надо всё забыть, как страшный сон. Начать новую жизнь. Может, и правда, встретится кто-то ещё? Может, и улыбнётся мне счастье?»
Но сам в это не верил. Не могло быть для него другой женщины, кроме Тоси. Прикипел он к ней сердцем, сросся, как дерево корнями с землёй. И если вырвать его из этой земли — засохнет, пропадёт.
— Эх, жизнь наша... — вздохнул он громко.
Старик в заячьем треухе приоткрыл один глаз, посмотрел на Витю, потом снова закрыл. Тётка с корзиной зашуршала газетой. Никому не было дела до чужой боли.
Витя докурил и снова уставился в окно. За стеклом мела позёмка, заметала перрон, заносила рельсы. Где-то там, за этой белой мглой, осталось Подгорное, осталась мать, осталась Звёздочка. И вот там, в другой стороне, остались Тося и его разбитые мечты.
«Может, оно и к лучшему, что уезжаю, — подумал вдруг Витя. — Может, и правда так легче будет?»
Он снова закурил, хотя в горле уже першило от табака с непривычки. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от нервов.
Гудок повторился, теперь ближе. Витя посмотрел на часы — рано ещё, рано. Неужели пораньше идёт? Присмотрелся — из-за леса показался дымок, и через минуту показался поезд. Не электричка — товарняк, тяжёлый, медленный, пыхтящий на подъёме.
Витя смотрел, как состав медленно тянется мимо станции, не останавливаясь. Вагоны шли бесконечной чередой — цистерны, платформы с лесом, крытые вагоны. И в одном из них, в маленьком окошке, мелькнуло чьё-то лицо. Женское. На мгновение Вите показалось, что это Тося. Он даже шагнул вперёд, протянул руку, но поезд прошёл мимо, уносясь в заснеженную даль.
— Показалось, — выдохнул Витя. — С ума схожу.
— Ты, парень, на какой поезд? — спросила тётка с корзиной, видимо, решив, что он и впрямь не в себе.
— Я на электричку, — ответил Витя.
— Так это скоро. Через двадцать минут подадут, — она посмотрела на большие круглые часы над входом. — Ты бы вышел уже, не ровен час, опоздаешь. Электричка здесь долго не стоит: подошла – высадила – посадила – и дальше поехала.
— Спасибо, тётенька.
Витя поднялся, поправил мешок, вышел на перрон. Ветер ударил в лицо, залепил снегом глаза. Он сошёл с крыльца, прошёл к краю платформы, вглядываясь в даль, откуда должна была появиться электричка.
Он вновь думал о том, что там, за белой пеленой, осталась Тося. Осталась его любовь, его надежда, его жизнь. И увозит он от неё только пустоту внутри и вечную боль.
Где-то вдалеке послышался стук колёс. Витя вздохнул, поправил лямку вещмешка и шагнул ближе к краю платформы, навстречу новой, чужой, неизвестной жизни.
Вдалеке показался сначала слабый свет, а затем и очертания старенького пригородного поезда. Он полз медленно, с натугой, как усталый зверь, разгоняя снежную крупу перед собой.
Состав с лязгом остановился, и двери с шипением открылись, выпустив наружу облако тёплого, спёртого воздуха. Витя поднялся на подножку, обернулся на мгновение. Позади остались следы на снегу, ведущие к лесной дороге, притихшее здание станции с разбитым фонарём и всё, что составляло его прошлую жизнь. Снег уже заметал его собственные шаги, стирая путь назад.
Он зашёл в тамбур. Внутри было грязновато, но тепло. Проводница, женщина лет сорока, с синим платком на плечах, мельком глянула на его билет и равнодушно кивнула в сторону прохода.
— В конец иди, там свободнее, — бросила она.
Витя прошёл по проходу, в конце вагона действительно почти никого не было. Только дремал мужик в телогрейке, свесив голову на грудь, да у окна сидела пожилая женщина, перебирая в узелке какие-то вещи. Витя выбрал самое дальнее сиденье у окна, бросил мешок на пол и привалился спиной к стенке.
Поезд тронулся. Сначала медленно, потом всё увереннее, отбивая колёсами ровный, успокаивающий ритм: «тук-тук, тук-тук». За окном поплыла белая равнина, переходящая в лес, который то приближался к самой насыпи, то отступал, открывая взгляду чёрные просеки и редкие избы на пригорках.
Витя смотрел на этот пейзаж, но не видел его. Перед глазами стояло другое: Тося с малышом на руках. «Не приезжай больше», — звучало у него в ушах в такт колёсам. «Не-при-ез-жай, не-при-ез-жай».
Он снова полез за папиросой, но вспомнил, что в вагоне курить нельзя. Сжал пачку в руке, помял её и сунул обратно в карман. Горло сдавило, и он почувствовал тупую, ноющую пустоту где-то под рёбрами. «Как же так, Тося? — мысленно спрашивал он. — Как же так?»
Поезд слегка тряхнуло на стрелке, и мимо окна медленно проползла водонапорная башня, потом какое-то занесённое снегом депо. Электричка начала сбавлять ход. Витя выглянул — очередной полустанок, такой же, как тот, где он сел. Но название на вывеске было другим: «Луговое».
Двери открылись, впуская струю морозного воздуха. Два человека вышли, один зашёл. Проводница лениво крикнула в тамбур:
— Стоянка минута!
И тут Витя увидел ЕЁ. На перроне, возле занесённой скамейки, стояла девушка. В тулупе не по размеру и пуховом платке. Девушка прижимала к себе что-то маленькое, завёрнутое в одеяло, и, привстав на цыпочки, заглядывала в окна вагонов.
Она кого-то искала. Искала и не находила.
Девушка сделала шаг к дверям, но остановилась, словно боясь войти. В тусклом дневном свете её лицо казалось бледным до синевы, а глаза — огромными, испуганными.
Витя не понимал, что его толкнуло. Ноги поднялись сами, прежде чем внутренний голос успел сказать «нет». Он схватил вещмешок, шагнул к выходу, проскочил мимо проводницы, которая крикнула ему вслед что-то неразборчивое, и спрыгнул на снег.
Поезд, даже не дав ему опомниться, снова лязгнул и медленно потянулся вперёд, скрываясь за поворотом.
— Тося! – подскочил к девушке Витя. – Как ты тут оказалась?
Девушка вздрогнула, отстранилась, и испуганно прижала свёрток к груди.
— Я не Тося, - захлопала она длинными ресницами. – Вы обознались.
— Я и сам вижу, что не Тося, - в отчаянии махнул рукой Витя. – Простите, если напугал вас.
Свёрток в руках девушки шевельнулся, и Витя услышал тонкий, жалобный писк. Ребёнок. Совсем маленький, как Тосин Серёжа.
— А вы здесь кого-то ждёте? – спросил Витя.
— Вам-то какое дело? – незнакомка явно не была настроена на общение.
— Я просто спросил… А вы не знаете – скоро поезд или электричка пойдёт? Мне до совхоза «Рассвет» добраться нужно.
— Я не знаю. Зайдите на станцию – и узнаете у кассирши.
— Да, спасибо. Извините ещё раз, если напугал.
Девушка ничего не ответила, только плечами пожала. Развернулась и пошла в сторону населённого пункта, который виднелся вдалеке.
Витя забежал в здание станции и получил неутешительный ответ: ближайший поезд в нужную ему сторону пойдёт только через 6 часов.
«Что делать? Придётся ждать, - решил Витя. – Вот только до совхоза я доберусь, когда уже стемнеет».
Витя вышел из здания станции и увидел фигурку девушки, медленно бредущую в сторону домов.
— Девушка, постойте! – побежал он вслед за ней. – Не бойтесь меня, я вас не обижу!
Незнакомка только ускорила шаг, низко опустив голову. Вите не составило труда догнать её.
— Можно я вас провожу? – спросил он.
— Зачем это?
— Да не бойтесь вы меня. Просто мне занять себя чем-то нужно, до моего поезда ещё 6 часов.
— Я сама дойду.
— Девушка, а в вашем селе случайно работы нет? Я тракторист, работу ищу.
— У нас не село, а деревня. Колхоз небогатый. Мой муж тоже тракторист, подался на заработки в соседнюю область. Письма пишет, а ехать – не едет. Точнее, приехать обещает, но всё нет его и нет, - заплакала она.
— Ничего, вернётся ваш любимый, - попытался поддержать молодую мать Витя. – Приедет с гостинцами и подарками, для вас и для малыша.
— Не нужны мне его подарки, - ещё громче заревела девушка. – Только бы сам приехал.
Витя не знал, что ещё говорить и как себя вести. Он просто шёл рядом, молча.
— Не ходите дальше за мной, - остановилась девушка. – В нашей деревне языки у баб длинные, ещё увидят меня с вами и Славке моему расскажут, что с незнакомым парнем я разгуливала. Хотя мой Славка и не подумает ничего плохого, я же с дитём. Кому, кроме мужа, баба с дитём нужна?
— Мне нужна! – вскрикнул Витя.
— Что-о? – подняла на него заплаканные глаза девушка и крепко-крепко прижала к себе ребёнка.
— Простите, я не вас имел в виду, - чуть отстранился Витя, давая ей понять, что никакая угроза от него не исходит. – Пусть ваш муж скорее вернётся, - сказал он и бросился бежать в сторону станции.
— Странный какой-то, - покачала головой молодая мать. – Сумасшедший что ли?
Витя бежал по хрустящему снегу, не разбирая дороги. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах всё ещё звучал её испуганный голос: «Кому, кроме мужа, баба с дитём нужна?»
«Тося мне нужна! — опустил он шапку на лицо, прислоняясь к холодной стене вокзала. — Я бы её Серёжку принял, как родного. А она… она мне даже толком взглянуть на него не дала. За что она со мной так жестоко? Чем я перед ней провинился? Да, не любит она меня, знаю. Только Тося встретила меня, как врага. А какой же я ей враг, если люблю её больше жизни?»
Витя зашёл внутрь здания, сбросил мешок на лавку и уставился в замызганное окно. За ним медленно кружил снег, укутывая белым покрывалом и станцию, и уходящую к деревне тропинку, и фигурку женщины, что всё ещё брела по сугробам, прижимая к груди самый дорогой свой свёрток.
Время тянулось медленно. Витя то выходил на перрон покурить, то возвращался в душное тепло. Несколько раз он порывался пойти в деревню, найти ту девушку, ещё раз попросить прощения. Но каждый раз останавливался: «Не надо. Только хуже сделаешь. И так напугал».
К вечеру небо прояснилось, снег перестал, и мороз ударил такой, что воздух зазвенел. Электричка пришла почти без опоздания, и Витя, подхватив мешок, нырнул в тёплый полумрак вагона.
Поезд тронулся. За окном опять поплыл лес, поля, редкие деревеньки. Витя смотрел на снег, на чёрные стволы берёз, на провода, что тянулись вдоль путей и вздрагивали в такт колёсам.
Тосин Валера, поди, такой же, как муж той девушки, — объявится раз в полгода, гостинцев привезёт и снова уедет. Или больше не объявится вовсе…» - думал он.
Витя передёрнул плечами, отгоняя эти мысли. Не его это дело. Не его жизнь. У него своя дорога — в совхоз «Рассвет». Там работа, там новое жильё, там новая жизнь, которую надо начинать с чистого листа.
Электричка шла долго. Останавливалась на маленьких полустанках, где никто не выходил и не заходил, стояла на разъездах, пропуская товарняки. Витя то погружался в дремоту, то просыпался от толчков и смотрел в окно на одну и ту же картину: лес, поле, лес, поле, редкие огоньки деревень.
Наконец, поезд замедлил ход, подходя к нужной Вите станции. Витя подхватил мешок, вышел в тамбур. Двери открылись, выпуская его на маленькую платформу. Было темно — только фонарь под потолком тускло освещал занесённые ступеньки да деревянное здание вокзала.
— Не подскажите – далеко ли отсюда до совхоза Рассвет? – спросил Витя у скучающей кассирши.
— Километра четыре, - ответила она, не глядя на него.
— А в какую сторону мне идти?
— Тут одна сторона, - женщина явно была раздражена, что её побеспокоили. – Выходишь – и налево, идёшь по протоптанной дорожке, никуда не сворачивая.
— Спасибо, - ответил Витя и вышел на улицу.
Теперь ему предстояло идти четыре километра по зимней дороге, в кромешной темноте, с тяжёлым мешком за плечами.
«Хоть бы луна из-за тучек вышла, - думал он. – При свете луны всё веселее идти».
Витя поправил лямку вещмешка, запахнул тулуп и шагнул с платформы в снег. Дорога угадывалась с трудом — её замело, только две колеи от саней угадывались с трудом, да кое-где торчали вешки — жерди с пучками сена, воткнутые в сугробы, чтобы путники не сбились с пути.
Витя пошёл по вешкам. Сначала было ничего — нога проваливалась, но неглубоко, дорога держала. Мешок тянул плечи, но он привык к тяжести. Главное — идти, не останавливаться, не давать холоду пробраться под одежду.
Снег под ногами скрипел мерно, в такт шагам. Ветер стих, и наступила такая тишина, какой не бывает в городе или в деревне, где есть собаки, голоса, скрип дверей. Здесь была тишина леса — глубокая, плотная, как вода в омуте. Только изредка где-то треснет ветка под тяжестью снега, и снова — ничего.
«Хорошо, — подумал вдруг Витя. — Тихо как. И не надо ни о чём думать. Иди себе и иди».
Но думать он всё равно думал. О матери. О том, как она осталась одна, как, поди, переживает. О Саньке — хороший друг, не бросил, подвёз до станции, матери обещал помогать. О Тосе. О Тосе — больше всего. Она стояла перед глазами, как живая, со своим особенным взглядом — то смешливым, то печальным, то вдруг таким далёким, будто он для неё — чужой.
«Не приезжай больше», — снова услышал он её голос, и сердце заныло привычной, уже ставшей родной болью.
Он шёл уже около часа, когда дорога начала подниматься в гору. Снег стал глубже, ноги проваливались по колено, дышать было тяжело. Витя остановился передохнуть, скинул мешок на снег, достал папиросу. Спички никак не хотели зажигаться на ветру, он прикрылся полой тулупа, чиркнул раз, другой — и наконец огонёк затрепетал, осветив на мгновение его лицо, заиндевевшие брови и ресницы, печальные глаза.
Затянулся, выпустил дым в морозный воздух. Огляделся. Впереди — небольшой пролесок. Где-то там, за этим пролеском, должна быть конечная точка его пути.
Витя докурил, поднял мешок и пошёл дальше. Деревья расступались, и вдруг впереди, внизу, в лощине, он увидел огни. Много огней — десятка три, а, может, и все сорок. Горели они тускло, желтоватым светом, но для Вити сейчас это был целый город.
— Добрался, — с облегчением выдохнул он и прибавил шагу.
Дорога пошла под уклон, идти стало легче. Витя вышел на открытое место. Перед ним раскинулось большое село. Несколько улиц, дома под шифером, в конце — здание, похожее на школу или контору, и рядом длинный двухэтажный барак с освещёнными окнами.
Было уже поздно, часов девять, может, больше. На улице ни души. Витя прошёл к бараку — тут, видимо, ему предстояло жить на первых порах. Толкнул дверь, вошёл в тёмный коридор. Пахло жареным луком, махоркой и ещё чем-то кислым, неприятным. Где-то в конце коридора горела лампочка, тускло освещая облупленные стены и дощатый пол.
Витя пошёл на свет, нашёл дверь с табличкой «Комендант». Постучал. Никто не ответил. Постучал сильнее — за дверью зашаркали, и на пороге появилась женщина в фуфайке поверх халата, сонная, с растрёпанными волосами.
— Тебе кого? — спросила она недовольно.
— Здравствуйте, — сказал Витя. — Я тракторист. Витя… Виктор. Я приехал из Подгорного, на работу устраиваться.
— Вот тебя на ночь глядя принесло!
— Я бы приехал раньше, но на электричку опоздал, - оправдывался Витя.
— Опоздал, говоришь? – женщина оглядела его с ног до головы. – Ненадёжный, знать, ты товарищ, если опоздал…
— Я не по своей вине опоздал, ситуация такая вышла…
— Откуда ты – из Подгорного? Ох, это ж далеко… Ладно, куда ж тебе деваться. Дам я тебе ключи от комнаты, а завтра с утра, к восьми часам, чтобы был у нашего председателя. Понял? И не опаздывай! – женщина небрежно сунула в его руки ключ. – Восьмая комната.