Не родись красивой 157
Перед Кондратом просто лежал ребёнок — маленький, тёплый, беспомощный. Ребёнок Ольги. И одного этого было довольно, чтобы Кондрат внутренне, без слов, принял для себя твёрдое решение: ради него он сделает всё, что потребуется. Всё, что окажется в его силах. Не потому, что сердце захлестнуло любовью, а потому, что иначе он уже не мог. Всё, что касалось Ольги, входило в него слишком глубоко, пускало корни там, где он сам давно уже ничего не выбирал.
Петя вдруг завозился, сморщил личико, словно его что-то потревожило во сне, и стал тереть кулачками глаза. Губы его смешно дрогнули, носик наморщился.
— Просыпается, — шёпотом сказала Лёлька и тут же наклонилась к малышу. — Кто это у нас тут просыпается? Это наш Петечка просыпается.
Голос у неё сразу стал другим — ласковым, певучим, почти материнским. Не наигранным, не нарочно сладким, а таким, каким говорят с детьми, когда привыкают сердцем. Она осторожно просунула руки под ребёнка, легко, привычно достала его из кроватки и прижала к себе.
Петя открыл глаза не сразу. Сначала только моргнул, щурясь на свет, потом посмотрел мутновато, сонно, и вдруг, узнав её, потянул к ней ручки, будто и во сне уже знал, кто к нему наклоняется, кто берёт его так бережно и уверенно. Лёлька прижала его крепче, поправила рубашонку на спинке, слегка качнула.
— Вот, папочка! Посмотри на нас! Какие мы стали большие и красивые!
Она сказала это весело, с той детской простотой, которая в ней всё время прорывалась неожиданно и обезоруживающе. Сказала — и сама засмеялась глазами, подняв на Кондрата быстрый, сияющий взгляд.
Кондрат стоял рядом, высокий, немного неловкий, с опущенными руками, и смотрел, как ребёнок, ещё не до конца проснувшись, доверчиво прижимается к Лёльке, как та легко придерживает его под спинку, как инстинктивно покачивает, успокаивая. В этой маленькой комнате вдруг стало особенно тихо. Даже воздух будто наполнился чем-то домашним, тёплым, мирным — тем, к чему Кондрат не привык и чего почти не знал в своей жизни.
Петя тихонько засопел, ткнулся лицом Лёльке в плечо, потом снова поднял голову и, уже осмысленнее, уставился на Кондрата. Смотрел серьёзно, широко раскрыв глаза, без страха, но с детским, молчаливым удивлением, словно пытался понять, кто стоит перед ним.
Кондрат выдержал этот взгляд и неожиданно почувствовал, как что-то чуть дрогнуло внутри — не нежность даже, а какое-то тяжёлое, непривычное смущение. Будто этот маленький человек, ничего ещё не понимая, всё же уже что-то спрашивал у него одним своим взглядом. И отвечать на этот безмолвный вопрос Кондрат пока не умел.
Он чуть кашлянул и, чтобы скрыть неловкость, проговорил глухо:
— И впрямь окреп.
Лёлька кивнула быстро, радостно, будто ждала именно этих слов.
— Конечно, окреп. И спит хорошо, и ест хорошо. Только на руках любит очень.
Она сказала это с такой гордостью, будто Петины маленькие успехи были и её личной победой тоже. И, может быть, так оно и было. Кондрат смотрел на неё, на ребёнка, на этот простой, живой уклад, который успел сложиться без него, и понимал: Петя здесь не просто присмотрен. Петя здесь нужен.
От этой мысли ему стало спокойнее. Не легче — именно спокойнее. Словно часть тяжёлой ноши, которую он вёз в себе последние недели, чуть осела и уже не так давила на грудь.
Он подошёл ближе и, поколебавшись, осторожно коснулся пальцем Петькиной ладошки. Та оказалась тёплой, маленькой, но неожиданно цепкой: ребёнок сразу сжал его палец, схватился всерьёз, без раздумий.
Кондрат замер.
Лёлька ничего не сказала, только посмотрела на это и тихо улыбнулась — уже не по-девчоночьи, не с шуткой, а как-то особенно мягко, внимательно, будто увидела в этом жесте нечто важное и решила не спугнуть.
А Кондрат всё стоял, не убирая руки, и смотрел, как маленькие пальцы держат его крепко и упрямо. И в этой крохотной хватке было что-то такое простое, бесхитростное, что у него вдруг стало тяжело в горле. Не от жалости, не от умиления — от какого-то смутного, давнего чувства ответственности, от которого уже нельзя было отвернуться.
Кондрат вместе с Петей пошел провожать Ольгу до работы. Они шли по солнечной улице. Кондрат нёс на руках ребёнка и чувствовал, как Ольга наполняется какой-то непонятной гордостью. Она всю дорогу улыбалась, что-то говорила и с достоинством отвечала на приветствия, когда им попадались знакомые.
Около школы стояло человек пять взрослых людей. Они явно ждали юную директрису.
- Кондрат, у нас тут рядом садик. Вы можете посидеть с Петей там. В сумку я взяла пару пелёнок и штанишки. Как только освобожусь, я найду вас.
Кондрат согласно кивнул головой. Ему было непривычно оказаться без дел. Он не знал, куда девать эти свободные минуты. Этот маленький человек, которого он держал на руках, тоже был непривычным, неожиданным человеком в его жизни. Он никогда не думал, что в своей занятости и бешеном ритме будет беззаботно нянчить ребёнка и ждать далёкую девушку, незнакомую и совершенно чужую.
Хотя нет, было не совсем так.
Лёлька всё-таки нравилась ему. Нравилась своей молодостью, той ясной, ещё не растраченной свежестью, которая жила во всём её существе. Нравилась своей искренностью — редкой, почти обезоруживающей, потому что в ней не было ни лукавства, ни задней мысли. Что думала, то и говорила; что чувствовала, тем и светилась.
И ещё нравилась своей готовностью без раздумий брать на себя любое дело, будто она и впрямь верила: если надо — значит, можно, если трудно — значит, тем более надо делать.
В ней не было ни жеманства, ни жалоб, ни той женской осторожности, за которой часто прячут нежелание нести чужую тяжесть. Напротив, Лёлька словно сама тянулась туда, где было хлопотно, трудно, беспокойно, и от этого в глазах Кондрата невольно поднималось к ней уважение.
Но думал он не о ней.
Лёлька шла сейчас своей дорогой — к школе, к людям, к делам, к привычной для неё жизни. А все его мысли, как ни старался он удерживать их в порядке, всё равно уходили к другой Ольге. К той, которую он оставил за тысячу вёрст отсюда. Одну. На больничной койке. Бледную, неподвижную, без памяти, между жизнью и смертью. И не было у него ни уверенности, ни твёрдой надежды, что она выкарабкается, откроет глаза, будет жить.
Петя сидел у Кондрата на руках смирно, удивительно тихо для своего возраста, и сосредоточенно играл тонкой веточкой, которую Лёлька перед уходом сунула ему в пальцы, чтобы было чем заняться. Он то подносил её к лицу, то отводил в сторону, то водил ею по колену Кондрата, будто совершал какое-то важное, одному ему понятное дело. Маленькие пальцы крепко держали эту нехитрую игрушку, и вся его серьёзность, вся детская погружённость в пустяк невольно приковывали взгляд.
Кондрат внимательно смотрел на него и даже не заметил, когда рядом с ними появилась Лёлька.
— Ах, вот вы где сидите, в тенёчке. Как тут наш Петечка?
Кондрат поднял голову.
Дорогие читатели, хочу представить вам канал автора, который свои истории берет из жизни. Иногда мы даже не обращаем внимания на какие-то моменты, считаем в порядке вещей, и только взгляд со стороны позволяет увидеть картину в другом свете. Так было и с представленной героиней рассказа, которую ничего не волновало, кроме её интересов: https://dzen.ru/a/aZzCQg71aTLtptZb