НЕ родись красивой 158
Лёлька стояла перед ним запыхавшаяся, с чуть порозовевшим от ходьбы лицом, и смотрела сначала на Петю, потом на него. В её глазах было и беспокойство, и привычная уже нежность к ребёнку, и та особенная деловитость, с которой она, даже на минуту вырвавшись со своей работы, не могла не проверить, всё ли тут в порядке.
— Да нормально, — ответил Кондрат. Потом взглянул на ребёнка внимательнее и добавил: — Ему спать, наверное, пора.
Лёлька сразу кивнула, будто и сама это знала, только хотела услышать подтверждение.
— Вам следует идти домой. Там можете остаться или взять корзину.
Она говорила быстро, на ходу, уже прикидывая, как всё устроить, как сделать удобнее и ребёнку, и ему. Но Кондрат только чуть качнул головой.
— Да ничего, я его так подержу. Он не тяжёлый.
— Ну смотрите, вам виднее, — сказала Лёлька и вдруг, с той своей простодушной улыбкой, которая всякий раз рождалась у неё без усилия, добавила: — Отцу, наверное, всегда хочется подержать ребёнка на руках.
Эти слова она произнесла легко, не задумываясь, как что-то само собой разумеющееся. И в них не было ни фальши, ни намеренного намёка — одна только простая, сердечная теплота. Кондрат ничего на это не ответил.
— Да, Петечка, — ласково проговорила Лёлька малышу.
Она наклонилась к нему, прижалась губами сначала к одной щеке, потом к другой — быстро, бережно, как целуют детей не из обязанности, а по внутренней потребности. Петя сморщился, заморгал и ткнулся лицом ей в плечо, словно знал: это своё, доброе, надёжное.
— Ладно, побегу, — сказала Лёлька, выпрямляясь. — Мне там доски привезли. Надо двадцать четыре, а мне сгрузили двадцать три. И бригадир ни в какую не хочет эту доску отдавать.
Кондрат, ещё мгновение назад погружённый совсем в иные мысли, сразу вскинул голову. В нём, как бывало всегда, стоило только прозвучать слову о несправедливости, мгновенно просыпалась собранность.
— Как не хочет? — спросил он по привычке, коротко и сухо.
Лёлька развела руками.
— Ну вот так. Говорит, что всё на месте. А я посчитала, сколько в кубе должно быть досок. Умножила на четыре куба. У меня получилось на одну больше.
В её голосе не было пустой обиды. Она не жаловалась, не искала сочувствия — просто излагала дело так, как оно есть. Но слышалось и другое: ей было важно доказать, что она не ошиблась, что считала не наугад, а честно, по уму, и теперь боялась, как бы недостача потом не вышла боком именно ей.
— А что вы там делаете? — спросил Кондрат уже совсем иным тоном, деловым.
— А мы пол в последних двух классах застилаем.
— Ну, а кто-то старший с ними есть?
— Да, конечно, есть. Там бригадир говорит, что весь тёс на месте.
Кондрат медленно поднялся со скамьи, придерживая Петю. Лицо у него сразу стало жёстче. Он снова стал тем человеком, который не любит неопределённости, который привык разбираться сразу, на месте, не откладывая и не давая другим юлить.
— А ну, пошли, — сказал он уверенно и шагнул в сторону школы.
Лёлька поспешила за ним. Её быстрые лёгкие шаги семенили рядом, и в них слышалась не только спешка, но и невольное волнение. Она и сама уже не знала, права ли до конца. Упрямство у неё было, но вместе с ним жила и честность: если ошиблась — значит, надо признать. Только вот внутри всё же сидела тревога, что не ошиблась она, а просто кто-то решил обмануть её.
— Кондрат, а вдруг они правы? — заговорила она на ходу, чуть запыхавшись. —А если не хватит, я же за них теперь отвечаю.
— А этот бригадир, он кроме пола ещё что-то делает? — спросил Кондрат, не сбавляя шага.
— Да, они ещё будут красить в этих классах стены и вешать доски.
— А краска?
— Краски должно хватить. Я за ними слежу.
Она сказала это уже тише, но с внутренней твёрдостью. И Кондрат услышал в её голосе не детскую растерянность, а именно ту ответственность, которая ему в ней и нравилась: Лёлька не просто бегала, хлопотала, спорила — она действительно вникала во всё, считала, следила, держала. Для такой молодой — это было редкостью.
Лёльку немного пугала его решительность.
Было в Кондрате что-то такое, от чего люди невольно подтягивались, переставали говорить лишнее и начинали отвечать по существу. Он не повышал голоса, не горячился, но шёл так, будто уже заранее знал: сейчас разберётся. И в этой уверенности было нечто суровое, взрослое, непреклонное. Лёлька это чувствовала. Ей даже стало немного не по себе — а вдруг он скажет слишком резко, а вдруг там и правда всё на месте, а она зря подняла шум?
Но вместе с этой робостью в ней поднималось и другое чувство — тёплое, почти радостное. Она была не одна. Рядом шёл человек, который не отмахнулся, не посмеялся над её подсчётами, не сказал: «Ладно, потом посмотрим». Он сразу встал на сторону дела, на сторону ясности, на сторону правды. И от этого Лёльке вдруг стало легче.
Она поймала себя на том, что рада.
Рада, что у неё появился такой защитник. Не на словах, не для вида, а настоящий — тот, кто, если уж пошёл рядом, то не свернёт на полдороге.
Они вошли в школу быстро, почти не задерживаясь у входа. В коридоре стоял знакомый запах сырого дерева, известки и пыли — тот особый запах ремонта, от которого помещение казалось одновременно и неустроенным, и полным жизни. Под ногами поскрипывали некрашеные доски, где-то в глубине здания глухо стукнул молоток, и этот звук прокатился по пустоватым стенам.
Кондрат шёл впереди уверенно, широко ступая по коридору. Лёлька едва поспевала за ним и на ходу указала взглядом туда, где настежь были распахнуты двери в классы.
— Туда, — тихо сказала она.
Кондрат сразу свернул в нужную сторону и с порога, даже не замедляя шага, бросил:
— Здравствуйте, товарищи, что тут у вас?
Сказано это было без крика, но так твёрдо, что трое мужчин, работавших в классе, разом выпрямились и будто приросли к месту. Один из них — невысокий, суховатый, с редкими приглаженными волосами — машинально провёл ладонью по голове, будто хотел за один миг привести себя в порядок, и сделал шаг вперёд.
— А мы вот здесь, товарищ, стелим пол в классе.
Кондрат скользнул взглядом по помещению. У стены лежал тёс, часть досок уже была уложена, возле окна стояли инструменты. Всё вроде бы шло как надо, но в самой поспешности, с какой мужик ответил, в его взгляде, метавшемся между Кондратом и Лёлькой, уже чувствовалось беспокойство.
— Это я вижу, — спокойно отозвался Кондрат. — Можно посмотреть накладную на доски?
На секунду повисла пауза.
Лёлька тут же подалась вперёд, будто давно ждала именно этих слов.
— Сейчас-сейчас, я принесу.
И, стукнув каблучками по дощатому полу, быстро пошла в свой кабинет. Петя, почуяв общее напряжение, затих у неё на руке и сидел непривычно смирно, только пальцами мял край её платка, не сводя глаз с незнакомых мужчин.
Кондрат остался в дверях. Он стоял чуть боком, и в его неподвижности было что-то такое, от чего вся эта небольшая школьная суета словно сразу собралась в один узел. Даже воздух в классе будто потяжелел.
Лёлька вернулась быстро. В руках у неё была бумага, и по тому, как она держала её было видно, что для неё это сейчас не просто накладная, а доказательство её правоты.
— Вот, — сказала она. — Я посчитала, и одной доски не хватает.
Кондрат взял бумагу, пробежал её глазами. Лицо у него осталось спокойным, но взгляд стал особенно собранным. Он быстро прикинул объём, длину, количество, ещё раз посмотрел на цифры. Считал он без лишних движений, коротко, точно, и это производило впечатление не меньше, чем его суровый тон.
— Так. Сколько в кубе должно быть досок? — спросил он скорее для проверки, чем из незнания.
Лёлька сразу назвала расчёт.
Кондрат ещё раз сверился с накладной, поднял голову и произнёс уже без всяких сомнений:
— Да, получается, всё верно. Одной доски не хватает. Так где она?
Слова его прозвучали жёстко. Не громко, не нарочито грозно, а именно жёстко — так, что они легли в комнате тяжёлым, недвусмысленным вопросом. Рабочие молчали. Тот самый невысокий мужик переступил с ноги на ногу, дёрнул плечом, потом попытался изобразить что-то вроде обиженного недоумения.
— А вы, товарищ, кто такой будете? Позвольте поинтересоваться...
Говорил он тихо, с запинкой, и в этом напускном спокойствии сквозило уже явное волнение. Оно выдавало его с головой. Руки у него— едва заметно, но всё же дрожали. Да и глаза не держались прямо, всё время норовили уйти в сторону.
Кондрат не ответил сразу.
Он только медленно сунул руку в нагрудный карман, достал удостоверение и молча протянул его мужчине.
Тот взял корочку осторожно, словно она вдруг стала тяжёлой. Прочитал. Лицо его в ту же секунду пошло меловой бледностью, губы дрогнули, спина сама собой выпрямилась. Он вытянулся по стойке смирно так резко, будто его дёрнули за невидимую нитку.
Двое других тоже переменились в лице. Один отвёл глаза, другой поспешно снял кепку и начал мять её в руках.
Кондрат забрал удостоверение обратно, убрал в карман и сказал уже совсем тихо, но так, что от этого голоса стало ещё неуютнее:
— Теперь, думаю, можно без лишних разговоров. Я спрашиваю ещё раз: где доска?
— Может быть, ошибочка вышла? — тут же заговорил бригадир. — Нужно проверить, может, не всё погрузили.
Продолжение.