Не родись красивой 156
Кондрат лежал, не шевелясь. Слушал. Петька начал сосать — тихо, жадно, потом этот звук сразу стал ровнее, спокойнее. Лёлька что-то приговаривала вполголоса, словно сама себе, словно ему одному, малышу. А потом начала петь.
Песня была простая. Голос звучал тихо, но такой мягкий, что и правда убаюкивал. В нём не было ни показного, ни выученного — только тепло. Он успокаивал, заставлял закрыть глаза, дышать ровнее. Кондрат слушал внимательно, как будто в этой ночной песне было что-то важное — не для ребёнка одного, но и для него.
Он знал: стоит ему подняться, и их с девушкой будет разделять только оконная рама. Но он не стал обозначать своё присутствие. Не стал пугать. Не стал ломать этот тихий ход ночи. Дал ей идти так, как она шла до него.
В комнате всё успокоилось и затихло. Кондрат тоже уснул.
Проснулся он от звонкого крика петуха и птиц. Сначала не сразу понял, где находится. Потом вспомнил — и быстро поднялся с заваленки. Оглядел двор, окна, дверь. Не хотелось, чтобы его увидели вот так — под окнами.
Он нашёл место, где не будет объектом внимания проснувшихся хозяев, и ушёл в заросший неподалёку кустарник. Там оставил узелок с картошкой. Потом пошёл вдоль улицы, разыскивая колодец.
Холодная колодезная вода полностью вернула его к жизни. Он умылся, плеснул себе на шею, на руки — и будто стряхнул с себя сон, чувствовал себя бодро.
Кондрат вернулся к дому, стал ждать, когда хозяева встанут и выйдут на улицу.
Кондрат сидел долго. Солнце взошло и уже припекало спину. Он гадал, сколько сейчас времени. По шуму улицы было понятно: приближается начало рабочего дня.
Наконец, дверь распахнулась — и из дома поспешно вышла Лёлька. Торопливая, собранная, будто каждая минута на счёту. На ней был летний короткий халатик, в руках — ведро. Она подошла к верёвкам и быстро начала развешивать какие-то тряпки.
«Пелёнки», — догадался Кондрат. Видно, постирала, а теперь выбежала повесить, пока до работы.
Он поднялся и тихо позвал:
— Оля… Ольга…
Лёлька не откликнулась. Пальцы у неё работали быстро, она даже головы не повернула. Кондрат ещё пару раз назвал её по имени, но девушка не реагировала.
И тогда он сказал громче:
— Лёля!
Она тут же оглянулась. Замерла на несколько секунд, будто не веря своим глазам. А потом быстро подошла к нему.
— Кондрат… это вы? — слова у неё выходили удивлённо, радостно и смущённо разом.
— Да я, как видите, — ответил Кондрат и тоже вдруг почувствовал, как ему неловко и в то же время легко. — Вы меня извините, что я так рано.
— Ничего, ничего… Я очень рада вас видеть. Очень даже рада, — повторила Лёлька, будто боялась, что он сейчас исчезнет. — Как вы здесь? Какими путями?
— Ну какими ж путями… поездом приехал. Хотел вас проведать. Узнать, как дела.
— Да всё у нас хорошо, — поспешно ответила Лёлька. — Петя пока спит, а я вот… до работы, — она кивнула в сторону верёвок и пелёнок.
— Да-да, я понял, — сказал Кондрат. — Дал я вам дел.
— Да ладно, какие дела… Ничего, — Лёлька улыбнулась. — Скучаете по сыну?
Кондрат молча кивнул.
— Ну пойдёмте, — сказала Лёлька и шагнула к дому.
Кондрат пошёл за ней.
Зоя Семёновна хлопотала на кухне. Лёлька провела Кондрата прямо туда.
— Мама, смотри, Кондрат приехал.
Зоя Семёновна оглянулась. Сначала посмотрела на Лёльку — будто спрашивала взглядом: “опять?” Потом перевела глаза на Кондрата и уже спокойнее кивнула.
— Ну что, молодой человек, здравствуйте. Вы вовремя. Лёлька сейчас садится чай пить — и вы давайте с ней.
— Да нет, что вы… я не голоден, — отозвался Кондрат.
Зоя Семёновна улыбнулась по-доброму:
— Голоден — не голоден, а чай попить можно. Это ведь вода, а не еда.
Кондрат поставил к стене котомку.
— Я вам тут вот картошки немного привёз.
Зоя Семёновна посмотрела на ношу.
— Зачем вы нас так балуете? — сказала она, хотя в голосе уже была не строгость, а скорее растерянная благодарность. — Тут довольно много… Спасибо вам, конечно, большое. Но в следующий раз не нужно так беспокоиться. Вы оставили довольно крупную сумму денег — Пете хватит на всё лето.
Она повернулась к дочери:
— Лёля, расскажи Кондрату, что мы купили, чтоб он знал, что деньги никуда не пропали.
Лёлька тут же заговорила быстро, оживлённо:
— Мы купили отрез, и мама сшила Петечке штанишки и рубашечку. А ещё купили тёплую кофточку. И шерсти несколько мотков.. К зиме у Пети будет одёжка. Поэтому он не замёрзнет! И деньги на еду остались…
Кондрат слушал и кивнул.
— Я вам верю, Зоя Семёновна. Я вам очень благодарен.
—Лёля, ешь, — откликнулась Зоя Семёновна, — а то опоздаешь на работу. Давай, завтракай и угощай гостя.
И вышла из кухни — видно, чтобы не стоять над ними и дать Лёльке спокойно поесть.
Кондрат посмотрел на Лёльку. У неё глаза светились. Улыбка не сходила с лица. Она без конца тараторила — рассказывала про Петю, какой он хороший, как он сидит, как хорошо кушает, как улыбается, как тянет ручки.
Кондрат слушал и вдруг спросил, будто возвращая её к делу:
— А вы сейчас на работу?
— Да, я на работу, — кивнула Лёлька. — Но вы можете…
Она на секунду задумалась, будто прикидывала в голове, как всё устроить так, чтобы и дело не бросить, и с Кондратом побыть.
— Да-да… знаете, что сделаем? — оживилась она. — Вы можете взять Петю и проводить меня до школы. Он сейчас как раз проснётся. А потом вы можете даже встретить меня. Я постараюсь сегодня уйти пораньше. Или вообще сбегу, — сказала она почти заговорщически и сама улыбнулась своему “сбегу”.
В этой её детской непосредственности было что-то светлое, бодрое. И Кондрат невольно проникся. Он почувствовал её азарт, эту неуёмную энергию, которая словно поднимала всё вокруг и делала жизнь легче.
— Пойдёмте посмотрим, как там Петя, — сказал он.
Они вышли с кухни, рядом была небольшая комнатка. Там, в маленькой кроватке, спал ребёнок.
Кондрат смотрел на мальчика долго, почти не мигая, и ему казалось, что за эти три недели Петя заметно изменился. Лицо у него уже не было таким бледным, как тогда, в дороге: щёчки налились мягким румянцем, будто в них наконец-то вошло тепло, а тонкие, почти незаметные прежде ресницы теперь легли на веки густой тёмной тенью. Он уже не был тем жалким, тихим младенцем, которого Кондрат вёз в поезде, боясь лишний раз неловко пошевелиться. В этом маленьком теле словно понемногу утверждалась жизнь — спокойная, сытая, надёжная.
Лёлька тихо подошла сзади.
— Что, нравится?
В её голосе не было насмешки, только мягкая, светлая радость, будто ей самой было приятно видеть, как он стоит у кроватки и всматривается в Петькино лицо.
— Мне кажется, он немного подрос, — негромко откликнулся Кондрат, не отрывая глаз от ребёнка.
— Может быть, — согласилась Лёлька. — Кушает он хорошо: мы ему и картошку даём, и морковку, и молоко. Татьяна три дня на рынок ходила, манку искала. И, представь себе, нашла.
И в этих простых словах слышалась такая искренняя гордость, что Кондрат невольно покосился на неё. Лёлька и вправду выглядела сейчас победительницей. Не той, что кого-то одолела или перехитрила, а той, у которой получилось отстоять маленькое, хрупкое дело — выходить ребёнка, накормить его, раздобыть для него то, что было нужно, и сделать это так, словно иначе и быть не могло.
Глаза у Лёли светились, губы сами собой трогала улыбка, и вся она была в этом тихом, домашнем счастье.
Кондрат про себя отметил, что не зря оставил Петю у Ашиных. Значит, не ошибся. Значит, руки здесь были добрые, заботливые. Конечно, где-то глубоко в нём по-прежнему жило неловкое чувство перед Зоей Семёновной — будто он навязал им свою тяжесть, принёс в их дом чужую заботу, чужую жизнь и оставил на их совести. Но он тут же, почти сердито, отогнал эту мысль. Раз так вышло, значит, так и надо. Теперь уже было видно: ребёнку здесь хорошо. А раз хорошо ребёнку — нечего зря терзаться.
Он ещё раз взглянул на Петю.
Никаких больших чувств к нему Кондрат не испытывал. Он не ловил себя на том особенном трепете, о котором, может быть, говорили другие, когда смотрели на детей. Не было в нём ни умиления, ни той мягкой нежности, что просыпается