Советское кино любило прикидываться территорией высоких чувств, правильных слов и воспитательных интонаций. Но если присмотреться внимательнее, среди обаятельных героев и страдающих красавиц там прячется отдельная галерея персонажей, от которых хочется отодвинуть детей подальше. Не злодеи в классическом смысле, не гении коварства, а мужчины куда неприятнее: слабые, удобные, трусливые, лживые. Те самые отцы, которые не обязательно кричат и бьют кулаком по столу, а иногда они просто молчат, исчезают, торгуются или прикрывают безответственность усталым видом. И от этого становятся только страшнее.
Трусость как семейная традиция
Отец Настеньки в «Морозко» — редкий пример человека, который формально присутствует в доме, но фактически отсутствует в судьбе собственной дочери. Пока мачеха издевается над девушкой, он выбирает самую безопасную роль на свете: роль мебели с бородой. Он не спорит, не защищает, не вмешивается. Даже когда дочь отправляют в лес практически на смерть, его поздний всплеск совести выглядит не подвигом, а запоздалой судорогой. Такой отец не бьёт, А просто позволяет бить другим. И это, пожалуй, не менее удобно и не менее подло.
Отцовство или способ что-нибудь выторговать
Есть мужчины, которые вспоминают о детях ровно в тот момент, когда это можно монетизировать. В «Интердевочке» отец Тани появляется не для раскаяния, не для попытки что-то исправить и уж точно не из любви. Его интерес предельно земной: получить деньги за подпись, которая даст дочери шанс на другую жизнь. Шантаж собственного ребёнка в обмен на будущее — ход не просто циничный, а какой-то бытово-омерзительный.
Почти из той же породы и папа Нины из «Карнавала». Он возникает в её жизни красиво, убедительно, с правильными интонациями и обещаниями столичного масштаба. Но за этим фасадом быстро проступает знакомая пустота: дочь для него не человек, а неудобная правда, которую он годами прятал от новой семьи. Он врёт всем сразу, а Нину, поверившую в внезапное отцовское тепло, оставляет один на один с разочарованием. Иногда худшее, что может сделать отец, — это сначала явиться как мечта, а потом оказаться дешёвым фокусом.
Мужчина, которому важнее собственная драма
В «Вам и не снилось...» отец Ромы и вовсе превращает семейную жизнь в театр имени самого себя. Его внезапное эмоциональное оживление при виде первой любви выглядит не трогательно, а унизительно для всех вокруг — особенно для жены и сына, которые вынуждены наблюдать этот плохо поставленный спектакль в первом ряду. Он ведёт себя так, будто чужие чувства — необязательные декорации к его личной ностальгии.
Именно такие взрослые особенно опасны: они не кажутся чудовищами, но запускают цепочку чужих страданий, даже не оглянувшись. Судьба сына, семейное напряжение, последствия собственных поступков — всё это остаётся на плечах других. Сам он занят главным: переживает себя.
Болезнь, усталость и прочие удобные алиби
В «Формуле любви» отец Марии вроде бы не злодей. Он слаб, болен, вызывает сочувствие. Но именно такие персонажи часто и пользуются своим состоянием как индульгенцией. Когда юная дочь отправляется в дорогу с подозрительным графом и его сомнительной свитой ради призрачной надежды на исцеление, взрослый человек должен был хотя бы попытаться остановить безумие. Вместо этого он почти покорно разрешает ей ехать — словно снимает с себя ответственность одним усталым вздохом.
И в этом, возможно, главный секрет всех этих киношных отцов. Они редко выглядят демонами. Чаще — растерянными, жалкими, утомлёнными, не очень решительными. Но именно под этой маской и скрывается самое неприятное: готовность предать ребёнка не из ярости, а из удобства. А удобство, как известно, один из самых живучих антигероев любого времени.
Больше о советском кино и судьбах отечественных артистов вы можете узнать из следующих книг:
Похожие материалы: