Они пошли по тропинке вдоль огородов. Антон слегка замедлил шаг, подстраиваясь под Степаниду, хотя ему хотелось идти медленно, очень медленно, чтобы продлить эти минуты.
— Как там мамка? — спросил он, чтобы хоть что-то сказать, разрядить тишину, которая вдруг стала какой-то тягучей и сладкой. — Я еще домой не заходил, сразу к реке потянуло. Соскучился по нашей воде.
— Здорова твоя мамка, — ответила Степанида, глядя на тропинку под ногами. — В позапрошлую субботу виделись у магазина. Хвалилась, что сын возвращается. Ждет не дождется.
— Ага, — кивнул Антон и покосился на нее. Она шла рядом, чуть поодаль, и он кожей чувствовал ее присутствие. От нее пахло свежим сеном, молоком и еще чем-то неуловимо родным, домашним, отчего внутри разливалось тепло.
— А Вы всё одна хозяйствуете? — спросил он и тут же прикусил язык. Глупый вопрос. Конечно, одна. Кому ж еще.
— Одна, — коротко ответила Степанида. И добавила чуть тише: — Привыкла уж.
Антон хотел спросить про мужа, про то, как оно — двадцать лет одной, но вовремя остановился. Не его это дело.
Они миновали крайние огороды, где картофельная ботва уже начала желтеть снизу, предвещая скорую осень. У калитки Степанидиного дома Антон остановился, осторожно опустил ведра на траву.
— Спасибо, Антон, — сказала она, поднимая на него глаза. И опять этот взгляд — глубокий, зеленый, как омут. — Заходи, если что. Мамке привет передавай.
— Зайду, — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать...
Антон постоял еще минуту, глядя на закрывшуюся калитку, на покосившийся забор, на подсолнухи, что тянули свои головы к солнцу за огородом. В голове было пусто и звонко, только сердце продолжало колотиться где-то в горле.
До дома он долетел как на крыльях. Мать, Анна Петровна, хлопотала у печи, и, увидев сына, всплеснула руками, заохала, бросилась обнимать.
— Антоша! Родной мой! А я уж заждалась, правда думала после обеда приедишь ..А ты давно приехал,мокрый что то...?
— На речку ходил, мам, — ответил он, чмокая её в макушку. — Соскучился.
— Ну садись за стол, покормлю с дороги-то, — засуетилась мать. — Щей наварила, пирожков напекла...
Но Антон не слушал. Он смотрел в окно, на ту самую тропинку, что вела к реке, и думал о зеленых глазах и тяжелой черной косе.
— Мам, — перебил он её вдруг. — А Степанида... тетя Степанида... она всегда одна живет?
Анна Петровна на мгновение замерла с половником в руке, внимательно посмотрела на сына.
— Одна, сынок. Уж двадцать лет одна, как Миша её с войны не вернулся. Хорошая баба, работящая. Красивая, — добавила она, и в голосе её послышалась какая-то особая нотка. — А что?
— Да так, — пожал плечами Антон, отводя взгляд. — Встретил у реки, помог ведра донести. Просто спросил....
— Помог, говоришь, — протянула мать и почему-то вздохнула. — Ну, дело хорошее. Людям помогать надо. Садись ешь давай.
Но сама она ещё долго поглядывала на сына, отмечая про себя его задумчивый вид и необычный блеск в глазах.
***
А Степанида, войдя в дом, долго стояла посреди горницы, прижав руки к груди. Сердце колотилось, как у пойманной птицы. Она подошла к мутному старому зеркалу в деревянной раме, вгляделась в своё отражение. Провела рукой по косе, поправила выбившуюся прядь.
— Глупая, — прошептала она себе. — Старая дура. Двадцать лет одна жила, и на тебе...
Но отогнать нахлынувшее волнение не получалось. Перед глазами всё стоял Антон — мокрый, широкоплечий, с черными, как смоль, волосами и горящим взглядом. И этот взгляд... она не могла ошибиться. Так на неё давно никто не смотрел.
Она вышла во двор, проверила кур, заглянула к Майке, погладила её по влажному носу. Привычные дела успокаивали, возвращали к реальности. Но когда она вернулась в дом и села за стол налить себе воды, взгляд упал на ведро у порога... Второго не было...
Антон унес второе ведро. То ли случайно, то ли нарочно.
Степанида медленно поднесла кружку к губам, пряча улыбку. Значит, завтра придет. Обязательно придет.
За окном уже вовсю хозяйничало утро, разгоняя последние клочья тумана над рекой. Начинался новый день. ...
***
Весь день у Степаниды все валилось из рук. Вроде бы и дела все делала как обычно — и корову выгнала в стадо, и в огороде прополола грядки, и обед сварила, — но мысли были далеко-далеко. Она ловила себя на том, что подолгу смотрит в одну точку, а перед глазами всё стоит он — мокрый, широкоплечий, с черными волосами, прилипшими ко лбу.
К вечеру она не выдержала. Достала из сундука чистое платье — то самое, светлое, в мелкий синий цветочек, которое берегла для особых случаев, — и, скинув будничное, надела его. Покрутилась перед зеркалом, осталась недовольна. Уж слишком стара? Для чего или кого молодится? Сняла, снова надела будничное. Потом опять переоделась.
— Да что ж это я, девка глупая, — прошептала сердито и всё же оставила праздничное. Коса, распущенная было, снова легла в тяжелую косу, но на этот раз Степанида вплела в неё алую ленту — единственное яркое пятно в её скупом наряде.
Она вышла на крыльцо, села на лавку и принялась чистить картошку к ужину, то и дело поглядывая на калитку. Солнце клонилось к закату, длинные тени от деревьев легли на дорогу. Прокричали петухи, перекликаясь через улицу, где-то замычала корова, возвращающаяся с пастбища. Деревня жила своей привычной вечерней жизнью.
Антон появился, когда солнце уже почти село, окрасив небо в багряные тона. Он шел по тропинке не спеша, в руке болталось то самое ведро. Степанида увидела его издалека, и сердце её ёкнуло, ухнуло куда-то вниз, а потом забилось часто-часто.
— Вечер добрый, — сказал он, останавливаясь у калитки. — Вот, ведро принес. А то без ведра хозяйство не хозяйство.
— Вечер добрый, — ответила она и вдруг застеснялась своего праздничного платья, алой ленты в косе. — Заходи. Чай будешь?
Антон помялся секунду, а потом толкнул калитку. Вошел, огляделся. Двор был чисто выметен, у крыльца цвели мальвы — высокие, розовые и бордовые. Пахло вечерней прохладой и настоем трав.
— От чаю не откажусь, — улыбнулся он.
Они сидели за деревянным столом в горнице, пили чай с мятой и земляничным вареньем. Степанида волновалась, как девчонка, и прятала глаза. Антон говорил про армию, про то, как скучал по дому, по мамкиным пирогам и по этой тишине.
— А Вы… — запнулся он, помешивая ложечкой чай. — Вы никогда не хотели уехать? В город там?
— Куда ж мне, — пожала плечами Степанида. — Тут дом, хозяйство. Да и не моё это — город. Я здесь родилась, здесь и помру.
Сказала и осеклась. Помру… С ним рядом так легко и страшно говорить о смерти.
— Не надо помирать, — тихо сказал Антон, и в голосе его послышалась такая неприкрытая нежность, что у Степаниды защипало в глазах. — Вы… Вы ещё молодая, красивая.
Она подняла на него глаза, и их взгляды встретились. В сумерках, что уже заползли в комнату, его глаза казались черными, бездонными. Она видела в них своё отражение и что-то ещё, такое, отчего по спине пробежали мурашки.
— Глупости говоришь, Антон, — прошептала она, отводя взгляд. — Какая там красота. Сорок лет...Пятый десяток пошел...
— И что? — он подался вперёд, опершись локтями о стол. — Разве годы считают? Я на Вас сегодня утром смотрел и думал… Думал, что никогда ни на кого так не смотрел.
Степанида молчала. В голове билась одна мысль: «Остановись. Не смей. Он молодой, ему жизнь только начинать, а ты…». Но другая, та, что двадцать лет спала мертвым сном, вдруг проснулась и зашептала: «А если? Если это судьба?».
— Степанида, — позвал он тихо, и её имя в его устах прозвучало как музыка. — Я понимаю, что глупо говорю. Что люди скажут, что мамка… Но мне всё равно. Я только об одном думаю с утра — как бы Вас снова увидеть.
В комнате стало совсем темно. Степанида встала, зажгла керосиновую лампу. Жёлтый тёплый свет озарил их лица, уютно лёг на скатерть.
— Антон, — сказала она твёрдо, хотя голос дрожал. — Ты хороший парень. И мне… мне приятно. Очень приятно. Но ты пойми,я намного старше тебя... И люди… деревня… ты знаешь, какие языки.
— А мне плевать на языки! — упрямо мотнул головой он, как мальчишка. — Я не ребёнок, Степанида. Я мужик, армию отслужил, могу за себя и за… за ту, кто рядом, ответить.
Он замолчал, поняв, что сказал лишнее. Степанида смотрела на него, и в её зелёных глазах блестели слёзы, которые она пыталась удержать.
— Поздно уже, — сказала она глухо. — Иди, Антон. Мать волноваться будет.
Он встал, нехотя, медленно. Подошёл к порогу, обернулся.
— Я завтра приду. Помогу чем нибудь...
И ушёл, не дожидаясь ответа.
Степанида стояла посреди горницы, прижав ладонь к губам. Лампа горела ровным светом, за окном стрекотали сверчки, и пахло ночной свежестью. Она подошла к зеркалу, посмотрела на себя — на алую ленту в косе, на праздничное платье, на глаза, которые вдруг стали молодыми и блестящими.
— Господи, — прошептала она. — Что ж это делается-то?
А на душе было тревожно и сладко, как перед большой грозой, когда воздух застыл в ожидании и даже птицы замолкают. И она знала — завтра он придёт. И послезавтра. И что-то с этим нужно делать. Или не нужно? Может, просто жить — так, как велит сердце, впервые за двадцать лет?
Ночь укутала деревню в темноту, но в двух домах — в том, что на краю, и в том, что через две улицы, — не спали. Думали друг о друге. А над рекой поднялась луна, большая и круглая, и разлила по воде серебряную дорожку — прямо от одного берега к другому, словно мост.