На следующее утро Степанида проснулась затемно. Она не слышала петухов — они пропели, но она спала так крепко, как не спала много лет. Сон был глубокий, без сновидений, и проснулась она с непривычным чувством лёгкости, словно кто-то снял с её плеч тяжёлый мешок, который она тащила двадцать лет.
За окном ещё только-только занималось, небо было серым, но по краям уже разгоралась розовая полоска. Степанида лежала, глядя в потолок, и улыбалась. Вспомнила вчерашнее — Антона, его горячие глаза, его слова: «Я завтра приду». Улыбка померкла. Она села на кровати, обхватила колени руками и задумалась.
«Что же ты делаешь, — мысленно отчитала она себя. — Двадцать лет держалась, ни на кого не смотрела, и на тебе — на молодого парня повело. Стыд-то какой».
Но тут же другая, тихая и настойчивая мысль шептала: «А может, это и есть оно? Может, судьба наконец-то смилостивилась и послала его?»
Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Встала, умылась студёной водой из рукомойника, заплела косу. Красную ленту вплетать не стала — убрала в сундук. Надела будничное, тёмное, и вышла во двор.
Майка встретила её приветливым мычанием. Степанида подоила корову, покормила кур, управилась с хозяйством. Утро было ясное, обещало тёплый день. Она вышла на крыльцо, подставила лицо солнцу, которое только-только выглянуло из-за леса.
— Степанида! — раздался голос от калитки.
Она вздрогнула. Сердце пропустило удар. У калитки стояла соседка, Марья, женщина лет пятидесяти, бойкая и любопытная. Марья опиралась на палку, хотя ходила без хромоты — палка была скорее для важности.
— Здорова, — сказала Марья, оглядывая двор цепким взглядом. — Вчера вечером, говорят, Антон Косарев у тебя был? Ну, что, вернулся парень? Как он?
Степанида внутренне напряглась. Деревенские слухи летели быстрее ветра. Уже знают.
— Был, — ответила она спокойно. — Ведро принёс. Я его вчера у реки встретила, помог ведра донести, да одно у него осталось. Вот и принёс.
— Ведро, говоришь, — протянула Марья, и в её голосе сквозило недоверие. — Ну-ну. А я-то думала, может, свататься пришёл? — она засмеялась, мелко и противно.
Степанида почувствовала, как кровь прилила к щекам, но сдержалась.
— Не шути, Марья. Он молодой, ему ровесницы нужны, а не я.
— Ну-ну, — повторила соседка и, не прощаясь, пошла дальше, волоча палку по пыльной дороге.
Степанида смотрела ей вслед и понимала — это только начало. Пойдут разговоры, пересуды. Деревня есть деревня: каждый шаг на виду, каждая встреча на счету.
***
Антон появился ближе к полудню. Степанида возилась в огороде, полола морковь. Услышав скрип калитки, выпрямилась, приложила ладонь к глазам, защищаясь от солнца.
Он шёл в рубахе чистой, приглаженный, и от этого Степаниде стало ещё тревожнее. Вчера он был просто парень с речки, а сегодня — нарочно приодетый, серьёзный.
— Здравствуй, Степанида, — сказал он, подходя ближе. — Помочь? Прополка — дело нехитрое, я умею.
— Здравствуй, — она вытерла руки о передник. — Не нужно, я сама.
— А я всё равно помогу, — упрямо сказал он и, не дожидаясь разрешения, присел на корточки на соседней грядке. — Показывай, что рвать, а что оставлять.
Степанида вздохнула, поняв, что спорить бесполезно. Они работали молча, рядом. Солнце пекло, земля была тёплой, пахло укропом и цветущей картошкой. Степанида искоса поглядывала на Антона: он работал споро, ловко, видно было, что не чурается земли. Сильные руки, загорелая шея, чёрные волосы, выгоревшие на солнце до русого на макушке.
— Ты бы матери помог, — сказала она, чтобы нарушить молчание. — У неё тоже огород.
— Мамка справляется, — ответил он, не поднимая головы. — Да и не отвлекай ты меня, Степанида. Я для того и пришёл, чтобы побыть с тобой. Хоть молча, хоть так.
Она замолчала, чувствуя, как от этих слов в груди разливается тепло. И страшно было, и радостно.
После обеда Антон ушёл, пообещав завтра прийти снова. Степанида проводила его до калитки, и долго стояла, глядя вслед. Уходить ему было в другую сторону, но он обернулся несколько раз, и каждый раз сердце её сжималось.
А вечером пришла Анна Петровна, мать Антона.
Степанида увидела её от окна и похолодела. Анна Петровна шла быстро, решительно, и лицо у неё было суровое. Степанида вышла на крыльцо, стараясь выглядеть спокойной.
— Здравствуй, Степанида, — сказала Анна Петровна, останавливаясь у крыльца. — Поговорить надо.
— Заходи, — пригласила Степанида, хотя сердце ушло в пятки.
Они сели за стол в горнице. Анна Петровна оглядела чистую, бедно обставленную комнату, задержала взгляд на фотографии на стене — молодой Михаил в гимнастёрке, и сама Степанида рядом, смеющаяся, с распущенными волосами.
— Степанида, — начала Анна Петровна, и голос её был твёрд, но не зол. — Я не слепая. Вижу, что мой Антон к тебе повадился. Ты баба умная, всё понимаешь. Он молодой, горячий, а ты… ты женщина взрослая, должна его образумить.
— Анна Петровна, — тихо сказала Степанида. — Я ничего ему не делаю. Я сама не знаю, как это вышло. Он пришёл ведро отдать, потом помог в огороде.
— Знаю, — вздохнула Анна Петровна. — Знаю я тебя, Степанида. Ты не из таких. Но что делать-то? Он ко мне приходит и молчит. А глаза… глаза горят. Я видела такие глаза у своего мужа, когда он за мной ухаживал. И боюсь я, Степанида. Боюсь, что он наделает глупостей.
— Каких глупостей? — спросила Степанида, хотя сама догадывалась.
— Жениться надумает, — прямо сказала Анна Петровна. — А что в деревне скажут? Что он на вдове женится, которая его в матери годится? Смеяться будут. И себе жизнь поломает, и тебе.
Степанида опустила голову. Всё, что говорила Анна Петровна, она и сама знала, но слышать это со стороны было больно.
— Я не собираюсь замуж, — сказала она глухо. — И его не держу.
— А сердце? — спросила Анна Петровна, и в голосе её вдруг послышалась не строгость, а женская печаль. — С сердцем-то что сделаешь? Я ведь тоже молодая была. Понимаю. Но ты, Степанида, подумай. Двадцать лет ты одна жила, и ничего. А тут… может, лучше ему не показываться или уж как нибудь гони от себя...
Степанида подняла голову. В глазах её стояли слёзы, но голос был твёрдый.
— Анна Петровна, не могу я его гнать. Не заставлю себя. Если он сам не уйдёт… я не прогоню. Всю жизнь я была одна ... Может, хоть теперь, на старости лет, Бог дал мне радость. Хоть маленькую.
Анна Петровна долго молчала, потом встала.
— Господь с тобой, Степанида. — сказала она устало. — Не мне тебя судить. Но смотри… не навреди ему. И себе не навреди.
Она вышла, не прощаясь. А Степанида осталась сидеть за столом, глядя на остывший чай в чашках. За окном смеркалось, запели первые сверчки. Она закрыла лицо руками и заплакала — тихо, горько, как плачут, когда не знаешь, что делать дальше.
***
Антон пришёл на следующее утро снова. Степанида увидела его из окна, поправила платок и вышла на крыльцо. Она решила: скажу ему всё. Пусть знает, что мать приходила, что люди говорят. Пусть сам решит.
Он вошёл во двор с букетом полевых ромашек — белых, крупных, на длинных стеблях. Протянул ей, смущаясь.
— Это вам, — сказал он. — Сорвал у реки.
Степанида взяла цветы, поднесла к лицу. Ромашки пахли мёдом и утренней росой. Она смотрела на них, на его смущённое лицо, на сильные руки, и слова, которые она приготовила, застряли в горле.
— Спасибо, — прошептала она. — Красивые.
— Вы красивее, — сказал он, и это прозвучало так искренне, так по-юношески восторженно, что Степанида улыбнулась сквозь слёзы.
— Заходи, — сказала она, отступая в дом. — Чай будешь?
— Буду, — кивнул он и шагнул за ней.
А за окном шумел ветер, гоняя по дороге пыль, и где-то далеко-далеко гремел первый летний гром, предвещая грозу. Но в горнице было тихо и тепло, и Степанида, ставя чайник на стол, вдруг почувствовала, что бояться больше нечего. Что будет — то будет. А сегодня она просто хочет пить чай с молодым человеком, который принёс ей ромашки. И пусть весь мир подождёт.
Продолжение следует ...